Ольга Берггольц

Я совсем её такой не знала. Глубокий лирик. Ассоциации…

Странно приклеиваются к именам клише. Так у меня произошло с этим поэтом: «поэт блокады». Только… А она, помимо своей стоического блокадного творчества, своего военного героизма, была ещё и необъятно чувствующим, горячим, живым человеком, умеющим передать свои чувства, переживания через богатые ассоциации, которые по своему размаху не укладываются даже в бескрайние степные пространства…

 

Из «Пути»:

 

2.

 

Я сердце своё никогда не щадила.

Ни в песне, ни в горе, ни в дружбе,

ни в страсти.

Прости меня, милый. Что было – то было.

Мне горько.

                     И всё-таки это всё – счастье.

 

И то, что я страшно, горюче тоскую.

И то, что, страшась неизбежной напасти,

на призрак, на малую тень негодую.

Мне страшно.

                      И всё-таки всё это – счастье!

 

О, пусть эти слёзы и это удушье,

пусть хлещут упрёки, как ветки

                                                       в ненастье.

Страшней всепрощенье. Страшней –

                                                             равнодушье.

Любовь не прощает. И всё это – счастье.

Я знаю теперь, что она убивает.

Не ждёт состраданья, не делится властью.

Покуда прекрасна, покуда живая.

Покуда она не утеха, а – счастье.

 

1952.

  

3.

 

Тёмный вечер легчайшей метелью увит,

волго-донская степь беспощадно бела…

Вот когда я хочу говорить о любви,

о бесстрашной, сжигающей душу дотла.

 

Я её, как сейчас, никогда не звала

 

Отыщи меня в этой февральской степи,

в дебрях взрытой земли, между свай эстакады.

Если трудно со мной – ничего, потерпи.

Я сама-то себе временами не рада.

 

Что мне делать, скажи, если сердце моё

обвивает, глубоко впиваясь колючка,

и дозорная вышка над нею встаёт,

и о штык часового терзаются низкие тучи?

Так упрямо смотрю я в заветную даль,

так хочу разглядеть я далёкое, милое солнце…

Кровь и соль на глазах!

Я смотрю на него сквозь большую печаль,

сквозь колючую мглу,

                                       сквозь судьбу волгодонца…

 

Я хочу, чтоб хоть миг постоял ты со мной

у ночного костра – он огромный,

                                           трескучий и жаркий,

где строители греются тесной гурьбой

и в огонь, неподвижные смотрят овчарки.

Нет, не дома, не возле ручного огня,

только здесь я хочу говорить о любви.

Если помнишь меня, если понял меня,

если любишь меня – позови, позови!

Ожидаю тебя так, как моря в степи

ждёт ему воздвигающий берега

в ночь, когда окаянная вьюга свистит,

и смерзаются губы, и душат снега;

в ночь, когда костенеет от стужи земля, —

ни костры, не железо её не берут.

Ненавидя её, ни о чём не моля,

как любовь, беспощадным становится труд.

 

Здесь пройдёт, озаряя пустыню, волна.

Это всё про любовь. Это только она.

 

1952

 

4.

 

О, как я от сердца тебя отрывала!

Любовь свою – не было чище и лучше –

сперва волго-донским степям отдавала…

Клочок за клочком повисал на колючках.

Полынью, полынью горчайшею веет

над шлюзами, над раскалённой землёю…

Нет запаха бедственнее и древнее,

и только любовь, как конвойный, со мною.

 

Нас жизнь разводила по разным дорогам.

Ты умный, ты добрый, я верю доныне.

Но ты этой жёсткой земли не потрогал,

и ты не вдыхал этот запах полыни.

А я неустанно вбирала дыханьем

тот запах полынный, то горе людское,

и стало оно безысходно простое,

глубинным и горьким моим достояньем.

…Полынью, полынью бессмертною веет

от шлюзов бетонных до нашего дома…

Ну как же  могу я, ну как же я смею,

вернувшись, «люблю» не сказать

                                                          по-другому!

 

1952-1960

 

*

 

Сегодня вновь растрачено души

на сотни лет,

                      на тьмы и тьмы ничтожеств…

Хотя бы часть её в ночной тиши,

как пепел в горсть, собрать в стихи…

                                                                И что же?

Уже не вспомнить и не повторить

высоких дум, стремительных и чистых,

которыми посмела озарить

лжецов неверующих и речистых.

И щедрой доброте не просиять,

не озарить души потайным светом;

я умудрилась всю её отдать

жестоким, не нуждающимся в этом.

Всё роздано: влачащимся – полёт,

трусливым и безгласым – дерзновенье,

и тем, кто всех глумливей осмеет, —

глубинный жемчуг сердца – умиленье.

Как нищенка, перед столом стою.

Как мать, дитя родившая до срока.

А завтра вновь иду и отдаю

всё, что осталось, не приняв урока.

  А может быть – мечты заветней нет, —

вдруг чьё-то сердце просто и открыто

такую искру высечет в ответ,

что будут все утраты позабыты?

 

1949

Оставить комментарий