Из интервью

«Человек еще не равен самому себе…». Юрий Нагибин, Биография. Из интервью

 

— Юрий Маркович, что такое счастье?

 

— Вы помните «Прощай, оружие!» Хемингуэя? Там лейтенант Генри отвечает на ваш вопрос: счастье – в любимой женщине. Когда я прочел этот ответ лейтенанта, то, помню, подумал: «Боже мой, как бедно…» Гораздо большее счастье в творчестве, в путешествиях, приключениях… Такое запоздалое мушкетерство во мне говорило. Уж любимая женщина, она всегда найдется, думал я.

Мне скоро 75 лет, и я пришел к этой необычайной мудрости лейтенанта Генри и Хемингуэя: счастье – в любимой женщине.

Я был шесть раз женат, и каждая женщина что-то вносила в мою жизнь. Я думаю, что и я каждой из них что-то дал, а был не только мужем. Та, с кем я был счастлив, становилась моей женой. Моя первая любовь – моя первая жена…

Я замечательно работаю в своей профессии, но и это трудно назвать счастьем. Только муки в этом, постоянное чувство неудовлетворенности собой. Это мое главное дело, но не главное счастье. Возможно, в конечном итоге это может оказаться высшим счастьем в моей жизни, то, что я делаю, но сам я как счастье это не ощущаю. Меня до сих пор, как ни странно, не разочаровал лишь один-единственный мой рассказ. Это «Рассказ синего лягушонка». Это рассказ об Алле, моей последней жене.

Мы недавно отметили серебряную свадьбу, мы больше 25 лет вместе. Это очень много. Мы живем вдвоем, у нас нет детей. Умерли моя мать и отчим, которые жили здесь, умерла мама Аллы. Казалось бы, мы могли надоесть друг другу, утомить друг друга. Долгие годы не скрепляют, а, скорее, разъединяют людей. А мы счастливы.

Гете сказал: «Трудно любить за что-нибудь, легко любить ни за что». А у меня другое: я знаю, за что люблю, и знаю, что ни за что – тоже. Это самое большое счастье в жизни для мужчины – такая подруга.

 

— Юрий Маркович, ваш отчим, писатель Рыкачев, был очень дружен с Андреем Платоновым, с Борисом Пастернаком. Рыкачеву и Платонову вы обязаны вашим литературным научением. Вы даже писали, что Платонов делал все, чтобы вытравить себя из вашей ранней прозы, вы начали ему подражать… Но вы ведь и наблюдали личную жизнь этих великих людей, их драмы, разрывы. И их счастье… Вот этот опыт вам, тогда еще юноше, что-то дал?

 

— Сейчас модно раздувать авторитет жен великих людей. Читатели с упоением читают воспоминания той или иной жены того или иного писателя, поэта… Читают их опубликованные письма. Я сейчас понимаю, что в сфере небесных талантов все абсолютно связаны. Как и в сфере бездарностей.

Невероятно подняли авторитет Натальи Николаевны Пушкиной, а она совершенно не заслуживает того фимиама, который вокруг нее раздувают. Самое лучшее свидетельство о поэте – сам поэт. Возьмите письма Пушкина к самым близким ему людям, к друзьям, к тому же Нащекину… Сколько в них игры, культуры, знаний… Сколько там глубины, сколько там Пушкина! И вот его письма к жене. Он, как всегда, пишет стилистически блестяще, он не может иначе, но о чем он пишет? Он передает ей сплетни, какую-то чепуху пишет. Конечно, ему было что ей сказать, но ей было это не нужно, и Пушкин это понимал. Это шло бы в пустую, поверхностную, неценную душу. Она всегда была пустая, холодная, глупая баба, хотя и родила ему кучу детей.

Я хорошо знал жену Пастернака Зинаиду Николаевну, бывшую Нейгауз. Поймите, я не отношусь и не мог относиться к ней предвзято: как можно относиться к жене поэта, которого боготворишь? Но эта связь была гибелью для поэта. Зинаида Николаевна была крайне резка, даже груба с ним. Я их наблюдал, и у меня не шелохнулось ни одного теплого чувства. Он умирал от рака легкого на первом этаже дома, а компания во главе с Зинаидой Николаевной на втором этаже дулась в карты…

Я не хочу об этом говорить. Мне трудно об этом говорить…

 

— Юрий Маркович, вы очень много написали о любви человека к человеку, о любви мужчины и женщины… Для такого чистого, светлого письма необходимо иметь светлую душу. Вы родились в трудное, расстрельное время. Да и в дальнейшем человеку такой ранимой души было непросто… Как удалось сохранить себя?

 

— Я сам много думаю об этом. Как пластичен человек! Я родился в 1920 году, в голодный год. Родного отца не помню, его расстреляли и утопили в реке Красная Меча, такое красивое тургеневское место. Потом это назвали антоновщиной. Отец был студентом, что-то «не то» сказал крестьянам. Восстание подавил Тухачевский, а мы, уже подростками, иногда собирались на квартире его зам. – комкора Федорова… Вот такой поворот судьбы. Но я отвлекся. Я видел единственного человека, свидетеля тех событий. Это был племянник Бунина – от незаконной связи его младшего брата с какой-то тамошней женщиной.

Отец у меня вообще не значился, я его скрывал. Я шел под своего приемного отца, которого посадили в 1928 году и который всю остальную жизнь (за исключением одного года) был или в тюрьме, или в лагере, или в ссылке. Эту историю можно прочесть в повести «Встань и иди». Был еще отчим, которого вы уже упоминали, писатель Рыкачев. Его посадили в 1938 году…

Понимаете, фон жизни был мерзкий, отцы почти всех моих друзей, одноклассников сидели, а детство все равно было хорошим. Мы не были так политизированы, как политизированы нынешние дети. Мы жили своей внутренней жизнью. Кругом шли расстрельные процессы, а мы по весне делали скворечники и встречали грачей.

 

— Что же хранило душу?

 

— Дружба, например. Мы необычайно были дружны. Мы до сих пор встречаемся, до сих пор дружим. Эта дружба началась в 1928 году на Чистых прудах, прошла через войну, через все ужасы времени… Мы садимся за стол и через десять минут перестаем видеть, какие следы наложило время на наши лица, какие мы стали старые, седые, некрасивые. По-прежнему чувствуем себя мальчишками и девчонками с Чистых прудов. Мне ни с кем не бывает так интересно, как с ними.

Что еще лечило, хранило душу? У нас были очень романтические отношения с девочками, и мой первый поцелуй случился в школе, правда, девушка была много старше меня и училась не в нашем классе.

Сейчас не может быть такого детства, и нет в этом большого греха. Другое время – другие песни. Но мораль, нечто от Нагорной проповеди, должна остаться в человеке, чтобы он не стал свиньей, не стал преступником.

 

— Юрий Маркович, вы человек верующий. Вы видите дедушку, сидящего на облаке и скрестившего на груди руки?

 

— Иногда я вижу дедушку, сложившего на груди руки, но я об этом не думаю. Я просто знаю, что есть кто-то несоизмеримый со мной в понимании всего, я в это верю. Когда я похоронил мать, я Его проклял. Я захлебывался слезами, соплями: почему Он мне не помог? Но когда я отказался от Него, я стал совсем одинок. Я пытался отказаться от Бога, но увидел бессмысленность, конечность, гнусность жизни. И тогда вернулся к Богу.

 

— Юрий Маркович, смысл жизни – в любви?

 

И в любви тоже. Смысл жизни – в ее процессе. Понимаете, жизнь – состояние, а не предприятие. Природа провела огромный эксперимент, создала мыслящую материю. Из этого человек узнал, что он смертен. Знать это и не сойти с ума, больше того – по возможности радоваться каждому дню, который приближает тебя к концу… На такой подвиг только человек способен.

Человек казнится от того, что он потерял девственное отношение к жизни. Но все, что узнал человек, он должен передать потомкам, и тогда им будет жить легче. Человек стал несчастным тогда, когда задумался над собственной судьбой. Но это не повод для грусти. Есть масса целей, ради которых стоит жить. Человек должен проверить себя. Человек еще не стал равен самому себе. Не стал равен тому, что задумала природа.

 

Сергей Рыков.

Оставить комментарий