Инервью с директором Государственного Русского музея ВЛАДИМИРОМ ГУСЕВЫМ

«Актуальное искусство не всегда вписывается в рамки традиционного музея»

 

Сегодня в Санкт-Петербурге открывается выставка «Казимир Малевич. До и после квадрата», которая приурочена сразу к двум датам: 135-летию со дня рождения художника и 100-летнему юбилею «Черного квадрата». PRM встретился с директором Государственного Русского музея ВЛАДИМИРОМ ГУСЕВЫМ.

03 декабря 2013  текст: Наталья Эргенс 

 

Н. Э.  Параллельно с выставкой Малевича в Петербурге его работы выставляются и в Амстердаме. В чем ваша особенность?

В. Г. Недавно в связи с предстоящей выставкой мне на глаза попалась забавная публикация «Привезут ли в Питер главный из “Черных квадратов”», и мне бы хотелось успокоить тех, кто стремится выстраивать какие-то иерархии: нашей выставкой мы не стремимся доказать, что у нас самый черный и самый квадратный квадрат Малевича. Здесь важно то, что коллекция произведений Малевича в Русском музее — самая большая в мире, и главное — не арифметическое количество работ, а то, что у нас прекрасно представлены его ранний и поздний периоды, чего практически нет в других российских музеях и на Западе. Малевич прошел путь модерна, символизма, футуризма, кубофутуризма и даже импрессионизма, а потом в конце вернулся к фигуративности. И этот творческий путь – часть общей истории нашей культуры и нашего искусства. Кроме того, Русский музей стал для Малевича спасением в один из переломных моментов его жизни, когда началась борьба с формализмом и он отовсюду был изгнан, – именно в здании Михайловского дворца была его лаборатория, где он, буквально в подполье (помещение было в подвале), подводил итоги своего творчества. Так что наша выставка действительно показывает Малевича до и после квадрата и представляет собой напоминание о нашей истории. Упомянутая вами выставка в Амстердаме не только и не столько о Малевиче, но, скорее, об авангарде в целом. Она собрана из нескольких музейных собраний, однако, как я сказал, за рубежом фактически нет ранних и поздних вещей Малевича, а есть только то, что он сам вывозил на выставку в 1926-1927 годах.

Н. Э.  Для широкой публики искусство Малевича и прежде всего «Черный квадрат» — все же некий жупел. В чем причина?

В. Г.  В чем-то это наследие нашего советского периода — некоторая агрессивность в восприятии искусства: вот мне не нравится, и все! Когда только начиналась перестройка, я еще был молодым директором, а старшие говорили: «Ну что это?! Что это такое, этот “Черный квадрат”? Я и сам такой нарисую!» Действительно, нарисовать можно, но о нем не будут говорить сто лет спустя. Все разговоры сводятся к «Черному квадрату» потому, что это был жест, сделанный вовремя. Малевич услышал то, что происходило во времени, что накопилось в обществе, и сумел это по-своему выразить, и оказалось, что он попал в точку. Это было предвидение выхода в космос, отрыва от земли, отрыва от прежних традиций.

Н. Э.  «Черный квадрат» впервые появился как декорация к футуристической опере «Победа над Солнцем». На выставке будет представлена реконструкция этой оперы. Расскажите об этом подробнее.

В. Г.  Премьера оперы «Победа над Солнцем» состоялась в Петербурге в начале декабря 1913 года. Костюмы и декорации были выполнены по эскизам Малевича. Во втором акте спектакля актеры разрывали занавес, на котором Солнце изображалось не красным и круглым, как обычно, а черным и квадратным. Тем самым авторы выражали свое отношение в том числе и к привычным художественным ценностям, а «Черный квадрат» символизировал победу активного человеческого творчества над пассивной формой природы. Этой опере отдавали дань многие — и, думаю, станут отдавать и в будущем.

Мы восстановили костюмы по эскизам Малевича, всю машинерию, тексты – у нас есть запись Крученых, который читает стихи, постарались максимально приблизиться к музыке и восстановить партитуру. Это не реконструкция и не реставрация – это музейное восстановление оперы, которое мы осуществили совместно с центром Стаса Намина. Опера станет частью экспозиции и будет представлена на экране. Первое ее представление состоялось вечером 3 декабря – как раз в тот самый день, когда черное солнце впервые взошло на заднике оперы «Победа над Солнцем».

Н. Э.  Начало ХХ века знаменито уникальной творческой атмосферой. Как в этом смысле вы оцениваете наше время?

В. Г.   В свое время Пикассо сказал мудрую фразу: «В искусстве нет и не может быть линейного прогресса». Не может быть такого, что сегодня лучше, чем вчера, а завтра лучше, чем сегодня. Должны совпасть многие предпосылки — и социальные, и политические и эстетические, — чтобы возникло то или иное явление, будь то итальянское Возрождение или русский авангард. Поэтому и сегодня, несомненно, что-то происходит. Но сегодняшнее искусство – это разговор отдельный. Оно настолько многолико и многообразно, оно настолько быстро меняется, и чтобы в нем разбираться, нужно за ним следить постоянно. Я не успеваю. Делать вид, что в нем разбираюсь, я не могу и не хочу. Хотя музей, конечно, должен обращать на него внимание. И мы делаем это. Когда началась перестройка, Русский музей одним из первых стал делать выставки современного искусства – у нас были и «Поп-механика», и Тимур Новиков, и все-все-все у нас были. Многие коллеги-музейщики тогда скептически на нас смотрели и иронически говорили: «Музей ржавое железо собирает, гонится за модой». Но сейчас уже все поняли, что современное искусство есть и с ним нужно работать. Мы постоянно делаем выставки современных художников, молодых художников, насколько позволяют наши пространства и наши возможности. Но актуальное искусство не всегда вписывается в рамки традиционного музея – нужны гаражи, нужны гигантские пространства, улицы города или подъемный мост, на котором можно нарисовать все, что вам позволяют совесть, нравственность и воображение. Сейчас наше общество болеет иммунодефицитом – против агрессивности, против терроризма, против пошлости, против вседозволенности, у нас сейчас дефицит морали, нравственности. Ведь мораль – это не просто устои. Нельзя разводить вокруг себя грязь, нельзя справлять естественную нужду на улицах, потому что начнутся эпидемии, люди станут умирать, и поэтому же нельзя экспонировать экскременты как произведения современного искусства. Сегодняшнее актуальное искусство я определяю для себя как одноразовое искусство эпохи иммунодефицита.

Н. Э.  И нет ничего, что бы вам из современного искусства понравилось?

В. Г.  Я, конечно, бываю на крупных выставках современного искусства, в том числе и за рубежом, но, как я уже говорил, актуальное искусство меняется слишком быстро и я не успеваю за ним уследить и его оценить. Но вот что меня на этих выставках убивает, так это разговоры, где преобладает тема денег: какой художник за какое количество тысяч ушел в прошлом году, сколько нулей добавилось у этого, а кого не покупают совсем. Рынок был всегда, но сейчас он оказывает очень большее давление. В целом же мне сложно судить о том, что происходит с современным искусством сегодня – все мое время уходит на музей, в котором много проблем и помимо современного искусства.

Н. Э.  Сейчас крупные и яркие события часто проходят в небольших галереях, арт-центрах. Чувствуете ли вы конкуренцию?

В. Г. Сегодня появилась масса галерей, и это хорошо. Восстанавливается нормальный, то есть ненормальный художественный процесс – ведь художественный процесс должен быть ненормальным и в чем-то неуправляемым. В галереях может и должно происходить это брожение, а музей должен отбирать то, что останется во времени, что поможет нашим потомкам спустя сто лет понять, каким было искусство начала ХХI столетия.

Н. Э.  Не кажется ли вам, что русское искусство недооценено как на родине, так и за рубежом? В чем причины этого и как это исправить?

В. Г.  Мнение о русском искусстве как о догоняющем европейское по обочине в пыли от тарантаса сложилось от незнания истории. Дело в том, что до прихода Романовых русское искусство развивалось только в религиозной сфере. Монастыри тогда были мощными центрами культуры. Русское искусство до ХVII века не знало жанровой структуры, которая сложилась в католическом европейском мире: портрет, натюрморт, пейзаж. Но затем оно очень быстро догнало своих учителей, при этом продолжая находиться в некоторой изоляции. Причиной этому было то, что на протяжении ХVIII и ХIХ веков коллекции и вкусы на искусство формировались прежде всего императорскими фамилиями – императрицами или женами императоров, детство которых проходило в европейских княжествах в окружении работ европейских художников. В ХIХ веке работы русских и зарубежных художников уже было не различить. Происходили даже забавные случаи. Однажды, когда Орест Кипренский возвращался в Петербург из Италии, итальянская таможня не хотела выпускать его работы, потому что русский художник, считалось, так писать не мог. В ХХ веке авангард стал на какое-то время законодателем в мире искусства, однако игры авангардистов с новым режимом быстро закончились, опустился железный занавес, и на протяжении всего ХХ столетия нормальное кровообращение в русском искусстве было нарушено. ЦК партии решал, что показывать, а что нет, и русское искусство просто не знали.

Последние 20 лет мы активно стараемся изменить представление о русском искусстве, делаем много выставок, в том числе за рубежом. Важную роль играют наши образовательные программы и виртуальные филиалы, число которых приближается к 140 и которые открыты не только в городах России, но и в Италии, Греции, Финляндии, Индии, Испании. Есть даже филиал в Антарктиде, и он очень востребован!

Н. Э.  Что вы думаете о влиянии государства на культуру?

В. Г.  Государство не может и не должно не вмешиваться в культуру, но управлять ей надо умеренно. Государство не должно предписывать, что надо любить, а что нет, что актуально, а что не актуально, – это общество решит само. А вот поддерживать деньгами те проекты, которые считает важными и нужными, должно, на другие проекты найдутся частные деньги. Чем хороша наша сегодняшняя действительность? Не любишь современное искусство – пожалуйста, у нас есть и Брюллов, и Айвазовский, и Репин. Нравится современное искусство – иди в Мраморный дворец, в Инженерный замок или вот в Михайловский дворец – там сейчас выставка Сталлоне. Не нравится Сталлоне – иди в Строгановский дворец, посмотри анфилады или русский фарфор. Ведь зритель становится агрессивным, когда его загоняют в угол, запрещают смотреть по сторонам. Государство может и должно поправлять и финансировать то, что считает необходимым, но не забывать о том, что говорил Мао Цзэдун: «Пусть расцветают все цветы».

Н. Э.  Как управлять столь сложным механизмом, как Русский музей?

В. Г.  Лучше не думать, как управлять, потому что проблем столько, что пока думаешь, с места не сдвинешься. Важно то, что управление музеем – это коллективное творчество. Если бы я вторгался во все сферы, то музей бы остановился. Самое неприятное для меня, и сейчас это становится самым сложным, — это добывание денег. Это не в моем характере. Другой сложный момент для меня связан с тенденцией к тому, что музей должен стать центром развлечений. По-моему, он должен быть центром увлечений. Образование должно быть не развлекательным, а увлекательным. А развлекают нас все средства массовой информации. Если молодежь хочет встать на четвереньки и лаять, то наши СМИ часто тоже встают на четвереньки и лают вместе с ними. А кто-то должен сказать, что лучше подняться с четверенек и вспомнить, что есть еще и человеческий язык. Музей должен идти в ногу со временем – и мы идем, но этот шаг не должен быть настолько широким, чтобы штаны лопались. Не стоит, как писал Есенин, «задрав штаны, бежать за комсомолом». Найти равновесие в этом быстро меняющемся мире – дело непростое.

Материал взят на сайте :  http://primerussia.ru/interview_posts/332

 

Оставить комментарий