Затмение

«А вы встречали мужчин, которые были порядочны с женщиной?»

Джорж Бернард Шоу «Пигмалион».

1.

Может быть, она и была взбалмошна, нетерпелива. За спиной её считали нервной, напряжённой и замкнутой, что, наверное, могли бы подтвердить заострённые черты лица, длинный нос и цепкие, способные пронзить насквозь глаза. Доморощенные астрологи, встретившись с ней взглядом, тут же и называли её «скорпионом», но, вопреки своей осведомлённости, глубоко заблуждались: родилась она летом, почти в самом его жарком июльском сердце. День был тогда солнечный, на небе – ни облачка, и возможно именно та его чистая, яркая синева и отразилась в цвете её глаз, наделила их особой бездонностью. Собеседник часто приписывал им пристальность, принимал на свой счёт и чувствовал себя неловко, но, как и упомянутые астрологи, ошибался…

В юности она была другая, задумчивая, ровная, тихая, немало времени своей жизни проведя за книгами, что-то там разыскивая. «Таня, – говорили ей, – хорошая погода, сходи, погуляй!» Она брала книгу, шла в сад и там продолжала читать. Ей повезло: рядом с домом действительно был дивный сад. Совсем неухоженный, полузаросший, но зато обладавший таинственными тропинками, по которым можно было оказаться в самой его гуще у ручья с утками. Уток здесь всегда было много, даже зимой, поскольку быстрое течение не позволяло воде замёрзнуть и постоянно несло стремительный поток куда-то прочь. Обычно утки сидели нахохлившись на берегу или с оглушительным шумом ловили мелкую рыбёшку, купались в ручье, из года в год выращивали тут утят. Она с радостью наблюдала за ними, бывало специально покупала хлеб, чтобы по дороге домой покормить. Птицы знали её и плыли следом, пока она не находила свой пенёк, заботливо наклонившийся к воде, чтобы удобно на нём устроиться для столь ответственного дела.

Потом она выросла и резко вышла замуж. Никто не ожидал от тихони и любительницы книжек столь внезапного и решительного шага, но так или иначе её жизнь переменилась, и все говорили, что она очень счастлива с мужем, что он хороший, добрый человек, что она сделала прекрасный выбор. Вот и угадай, где счастье: за книгой или за мужем?

Она потерялась из поля зрения соседей и друзей, редко заглядывала в родной дом, но однажды, спустя несколько лет, вдруг вернулась. Одна. Именно тогда в ней произошли перемены, и лицо её столь характерно заострилось, а в синих глазах выявилась особая пронзительность. Что произошло с ней, никто не поинтересовался – тогда все уткнулись в свои трудности, обособились, попрятались по норкам квартир: за окнами неслись лихорадочные девяностые годы. Чёрное становилось белым, а белое – чёрным.  Неумелая жизнь сконцентрировалась в одном трепещущем, неустойчивом моменте и припустила неведомо куда. Вот и утешайся тем, что сложные времена помогают нам разобраться с собой и будто стирают всё лишнее… хотя, впрочем, это их суровая и твёрдая правда.

Только значительно позже она разглядела странный феномен: её личная драма совпала с драмой страны. Внешняя неустроенность, разрушение прежнего мира – с внутренней неустроенностью, с внутренним крахом. Везде было больно, везде бушевал дикая химерическая пляска на краю пропасти. Ей хотелось определить себя, обозначить, утвердить, словно только так она могла доказать себе, что жива. Кто я? Кто я теперь?.. И она опять искала.

В несостоявшейся профессии. В соцопросах, в почтальонах и расклейщицах объявлений… Примеряя на себя разные теории, психологические, философские. Но в какой-то момент в ней вдруг открылась пустота, остро, болезненно почувствовалась усталость от придуманных кем-то посторонним учений, дающих усреднённые советы. Они могли лишь намекнуть ей на неё, написать весьма отдалённый, примерный, упрощённый портрет. Все попытки дать себе определение оказались тщетны: она всегда была кем-то большим, ускользающим из-под определения, тем, кого, порой, приходилось искусственно втискивать в предлагаемые рамки. Потом длительный интерес к пустому теоретизированию иссяк. А она всё так же оставалась для себя загадкой.

Жизнь совсем не глуха, как нам часто кажется: чуткое всё слышащее ухо будто услышало желание нашей героини, и кто-то свыше предоставил ей возможность познать себя. Она встретила Его.

Казалось, она встретила Его совершенно случайно. Спустя более чем тридцать  лет. И Он не произвёл на неё никакого впечатления. На Дне рождения дальней знакомой, куда ей совсем не хотелось идти, они случайно разговорились и обнаружили, что их матери долгое время были хорошо знакомы, и они тоже будучи детьми. Она смутно помнила Его, но запомнила Его походку. У неё была отличная память на движение, она замечала, что каждому свойственна своя, неповторимая манера двигаться, некий танец торжества пластики, что тело излучает даже при простой ходьбе. Она не назвала бы Его прошлые даже детские движения лёгкими, Он был очень угловатым, но детство осталось далеко позади, и танец тоже должен был измениться, ибо обладает способностью отражать как в зеркале внутренние перемены. Она часто после слышала о нём от матери как об очень странном человеке и всегда чувствовала себя, хотя и отдалённо, заинтригованной на Его счёт. Весь вечер она не переставала украдкой наблюдать. Он, несомненно, стал другим, с детскими обрывчатыми впечатлениями ничто не стыковалось…

На следующий же день Он пригласил её в ресторан неподалёку от дома, и она нарочно опоздала, зная, что произведёт эффект, неожиданно появившись перед Ним. По дороге она её воображение играло и озорничало, и это тоже был танец, сотканный из причудливого узора образов и ассоциаций. Стояло лето, прохладное, дождливое. Земля под ногами тропинки, по которой она торопливо ступала, была влажной и чёрной. Войдя в ресторан, она увидела Его сразу и не удержалась, улыбнулась в ответ. Простая беседа, никто теперь не отвлекал их друг от друга. Она не нашла Его странным ни в первый, ни во второй раз, скорее, самым обычным. Они проболтали пару часов, а на прощание Он обнял её, и это объятие вошло в глубину её души и затаилось, вопрошая беззвучно.

Она не собиралась больше Ему звонить, хотя, порой, и искала повод, поскольку немой вопрос всё ещё звучал и томился внутри. Это произошло лишь год спустя. Какой-то малозначимый предлог нашёлся год спустя, когда Он уже почти стёрся из её памяти как случайный знакомый. Она с трудом отыскала Его телефон и набрала.

Когда Он впервые коснулся её губ, она встрепенулась, и тонкий голос колокольчика вздрогнул в ней. Она чувствовала, что притягивает Его, но сам Он не нравился ей. В Нём всегда оставалось что-то чуждое, в то время как Его прикосновения даже самые незначительные, обладали магией, заманивали, околдовывали. Она не могла им сопротивляться. Она закрыла глаза и обратилась в ощущения, которые наполнили её музыкой. Эта коварная музыка пробудила в ней слабость, и незнакомое чувство целого, единого, естественное, ненаигранное счастье, которое она привыкла лишь изображать, притворяясь для своих бывших мужчин. Правда, играть – это свойство своей натуры, она обожала, оно давало ей ощущение свободы и отстранённости от происходящего действа. Его же руки и губы не давали ей опомниться, не позволяли быть и ощущать себя прежней. А она и не была прежней теперь, после этого поцелуя.

Она вошла в свой дом и упала на банкетку в прихожей, её обхватывала со всех сторон всего одна, но настойчивая мысль, которую она уже произносила шёпотом, едва слышно: «Только бы не влюбиться!» Прикосновения невозможно было забыть, даже если бы Его забыло сознание, то губы не смогли бы. Они упрямо удерживали пережитые ощущения и напоминали ей, что они случились, что они имели место быть именно с ней. «Почему мне не стереть с себя Его поцелуй?..»

Когда Он впервые поднял её на руки, она почувствовала себя маленькой и хрупкой. Нежностью и приятной беззащитностью наполнилась её существо. Она стала замечать, что считает их встречи, что Он становится важной составляющей её жизни, неминуемо и как-то фатально.

Она отстранилась. Сближение было слишком быстрым для неё, она словно не поспевала за ним. Теперь, когда они встречались, то она старалась ощущать себя отдельно, не чувствовать растущего притяжения. Она предпочитала видеть Его обычным, ничем не выделенным для неё из ряда многих. Она не хотела бежать и бросаться Ему на шею, она не испытывала потребности в демонстрации радости или разочарования. Ей казалось, что они никак не пересекаются, словно миры из разных эпох, настоящая встреча которых абсолютно невозможна. Разговоры выходили абстрактными и тоже не выражали их отношения друг к другу. Она пыталась избегать прикосновений, случайных и нарочных, она хотела их избегать, чтобы не попасть в новый плен их волшебства. Она жила так, будто всё происходящее было не с ней, а всего лишь где-то прочитано или увидено, мало ли что теперь напечатают или покажут в кино. Она ловила себя на мысли, что ждёт осени, чтобы спрятаться, закутаться в золотой шлейф листопада и предаться воспоминаниям, находясь от реальных событий на недосягаемом расстоянии, но осень приближалась очень медленно, а встречи с Ним не прекращались.

Она бы искала душевной близости, если бы хотела сближения с Ним. Она была не готова к простому обмену телами, она этого не желала. Для неё телесное напоминало заземление, было подтверждением полёта души. Когда Он предложил начинать движение «от тела», она банально подумала, что все мужчины одинаковы. Она ждала, что Он бросит её, поскольку весь окружающий мир вопил со всех сторон, что только так и стоит — наслаждать тело, отказывая душе, но она слушала не мир, она слушала себя.

Только Он не бросил её.

Пожалуй, именно с этого момента что-то произошло, сдвинулось в ней, из внутренней расщелины показался росток доверия.

Вскоре она обнаружила, что скучает по Нему. Его прикосновение даёт ей силу. Его поцелуй подтверждает её уникальную ценность. Его голос успокаивает. Его присутствие дополняет её, и без Него она не полна. Хотя эти внутренние разоблачения тяготили её свободолюбивую натуру, одновременно они вдруг стали радовать. Она призналась себе, что Он был единственным мужчиной, кто не стремился её переделать, перевоспитать. Его спокойная, уверенная опёка, участие невольно вынуждали её звучать, расслабляли, распахивали настежь. Она замечала, как в Его невидимых руках её внутренний дикий сад обретал удивительно красивую форму согласия и гармонии, которых она прежде никогда не знала. Он словно уравновешивал её, и с Ним она постигала, что значит быть.

Она однажды подумала, что сошла с ума, встречаясь с мужчиной, который по сути не стремился очаровывать, покорить её, как это делали прежде другие, но которому она не могла противостоять, против которого была беззащитна. Опасность таилась в том, что она привязывалась к нему, а Он нет.

Ей вспомнился ливень, поистине горячий летний ливень, налетевший неистово и внезапно, в сопровождении грозы и шквалистого ветра, вырывавшего с корнем некрепкие деревья, те, кому суждено было закончить свой век. Было около полуночи, уже горели фонари и в их оранжевом конусовидном свете косые потоки воды падали на землю, периодически озаряемые молнией, рисующей во всём видимом пространстве чёрного  неба хитрые зигзагообразные электрические линии, и через считанные минуты улицы города напоминали полноводные реки. Испуганная вода стремительно, беспомощно озираясь по сторонам, текла куда-то, и было ощущение, что она совершенно не понимает, как оказалась здесь, в каменных джунглях, ещё секунду назад несясь над землёй, теперь устремленная в чёрную неизвестность.

В этих потоках воды она чувствовала страх и обречённое отчаяние, хотя одновременно испытывала восторг. Без зонта, промокшая до нитки, но счастливая, и  Он, казалось, тоже, удивительно преданно и бережно держа её за руку. В ней проснулась первобытность: хотелось кричать, ликовать, танцевать на диком природном празднике разбушевавшейся стихии. И она кричала, издавала совершенно сумасбродные выкрики, они высвобождались из самой её сути, из глубины, волнами рождались, поднимались и оглушительно вырывались наружу. Вокруг не было ни души, непогода быстро разогнала праздную публику по домам и по машинам, что теперь проезжали, устраивая водные фейерверки, от которых они со смехом уворачивались и целовали друг друга страстно, самозабвенно… И именно в этот миг она чувствовала себя с Ним как единое целое. И Его глаза, горящие совсем рядом, наэлектризовывали, пронизывали её сильнее, чем буря, наполняли страстью: казалось, жизнь накалилась до предела и теперь рвала её на части вместе с непогодой, но происходившее было слишком сладко. И необходимо. Неистово хотелось  перекроиться, сшить заново своё существо острой золотой иглой, стать новой, решительно новой, чтобы успеть за царящей здесь-и-сейчас силой и природным торжеством. Не покидало ощущение, что в этот момент можно было совершить любые чудеса, двери реальностей были раскрыты настежь… И как она могла совсем недавно думать, что Он не её герой? Кружиться, кружиться, не останавливаться! И они кружились, кружились и не останавливались.

Теперь она мечтала часто видеться и совершать вместе самые обычные дела, которые сразу же окрашивались в неземные цвета. Быть вместе, взаимодействуя, пересекаясь взглядом, нечаянным прикосновением, обронённым словом. Ей казалось, что отныне они могут помочь друг другу одним лишь присутствием. Любовь наполняет пространство между двумя людьми, и оно становится живым, одушевлённым, залитыми красивыми образами и преображением. И она зажила в ожидании и вопросительно-восторженном внимании по отношению к Нему, словно затаила дыхание в преддверии чего-то значительного, стоящего на пороге, вот-вот готового войти.

Иногда любовь превращается в тонкую упругую проволочку, что манит своей видимой простотой и невесомостью, протянувшись над пропастью, по которой хочется идти, столь она прекрасна в своём золотом свечении, хочется парить на ней, совершая акробатические пируэты, не задумываясь, возможно ли босой неумелой ноге долго выдерживать её тонкое лезвие, верно? Ответь, вечно рискующий канатоходец!

2.

«Какая смешная барышня», — отчего-то подумалось ему, когда Она влетела в маленький ресторанчик, куда он пригласил Её накануне. Лёгкость, восторженность, чувственность просвечивали во всей Её горделивой осанке, стройная фигура, приятный, струящийся точно ручеёк голос. Он думал о своём, пока Она что-то лепетала. Часто подобный лепет раздражает, но его он успокаивал, и ресторанчик не казался убогим, как вначале, когда он только переступил порог. Она невольно зажигала пространство своим присутствием, своей энергией, ярким чистым светом наивной восторженности. Он присмотрелся внимательнее. Черты Её лица совсем стёрлись из памяти, он точно не признал бы Её, если бы случайно встретил на улице. От маленькой застенчивой девчонки не осталось и следа. Время, порой, играет нам на руку.

Когда они вышли, ему захотелось прижать к себе этот стройный стан. Он приобнял Её, мало раздумывая. Ему показалось, что что-то ответило в Ней, но после ни Она не позвонила, ни он не позвонил Ей.

Когда год спустя раздался звонок, он сначала даже не узнал Её, а потом нечаянно обрадовался и даже пригласил пройтись. Её общество понравилось ему вновь, даже сильнее. Оно вносило разнообразие в будни. Она была эмоциональна и спонтанна, даже немного артистична. Вместе с Ней его не пожирала скука, как это случалось с остальными его знакомыми женщинами. От Неё не веяло этой тяготящей женской привязанностью и ожиданием чего-то большего, оттого, наверное, с ней было легко. Ему это было важно.

Конечно, он не мог не нравиться Ей. Разве бы Она была бы тогда с ним? Ему нравилось то, что он нравится Ей. Они встречались уже какое-то время, и до сих пор в Ней не ощущалось отпугивающей женской банальности. Всё её поведение выглядело естественно, что подкупало, притягивало, томило.

Он поднимал Её на руки, он говорил Ей всё, что приходило на ум, Она воспринимала его ухаживания с радостью и, казалось, весь облик Её расцветал, переливался, сверкал. Он всерьёз увлёкся. Он стал более небрежен с другими женщинами, перестал отвечать многим на звонки, он ждал, когда позвонит Она, он сам Ей звонил. На работе почувствовал оживление, прилив сил. Неожиданно сдвинулись с мёртвой точки дела, казавшиеся прежде безнадёжными, ему даже стало казаться, что он стоит теперь на пороге открытия. И ещё он ловил себя на мысли, что ждёт встречи с Ней. И, может, это Её присутствие вносило столько свежести в дела, столько энергии, столько желания делать, делать, делать, рваться вперёд?..

Порой, ему хотелось безумно Её целовать. Она вдохновляла на поцелуи, нежность. Казалось, всё Её тело звало к себе и одновременно не подпускало, играя своей интригующей недоступностью. Это противоречие распаляло, будило, смущало его натуру. Как это у Неё получалось? Звать его, манить и отталкивать, не обижая, не унижая, будто танцуя. Однажды он понял, что ему хочется, чтобы Она вся была его, но Она своим мягким, но твёрдым «ещё не время» удивительно сумела не ранить его самолюбия, ускользнув, не сдаваясь. Он ушёл бы навсегда после отказа от любой из своих прошлых женщин, но с Ней остался, не из слабости, скорее от удивления. Он впервые за долгие годы не соприкоснулся с суррогатом женственности, и оттого впервые серьёзно задумался, что же важно в отношениях ему самому.

Тот сильный ураган и ливень застал его врасплох. Она была красива в потоках воды, в этом южном вакхическом танце, в прилипшей к телу одежде. Ветер безбожно кружил, смешивал с вихрем Её длинные растрепавшиеся волосы, в то время как она, скинув туфли, ритмично топала по гигантским лужам и смеялась! Свободна, грациозна и женственна. Он восхищался ею. Ночь и ливень. Он тогда жадно целовал мокрые губы, жадно, ненасытно, страстно.

Он с Ней сделался отчасти романтиком, смягчился, ловил себя на мысли, что способен ещё сильно мечтать… Он был даже счастлив, только не удовлетворён. Не удовлетворён не физически, а самим собой. Его вдруг покинуло привычное самолюбование, и здравый критицизм всё чаще поднимал голову. Его постоянно вынуждали куда-то карабкаться, преодолевать что-то внутри себя, творить, хотя он это совершенно не умел. Поначалу он удивлялся, а после вовлёкся в это постоянное движение вместе с Ней. Он словно бы  вырастал из самого себя прежнего. Совсем не насильственно, естественно, будто так и должно было быть.

Единственно, что в глубине души не давало ему покоя, и за что он злился на себя, так это за то, что до сих пор не осмелился сделать Её своей, хотя при прикосновениях друг к другу их бил невидимый ток. Ему хотелось пробовать Её вкус, Она была пьянящим вином для его губ, Её аромат сводил с ума. И ещё он знал, что Она влюбляется в него. Своим путём витиеватой змейки. Он позволял ей приближаться. Это примиряло в нём его желание. Она была в этом смысле странная и эта странность ему импонировала. С Ней всё получалось перевёрнутым с ног на голову. Он вдруг смог ждать. В их общении всё оказывалось  удивительным, красивым, лишённым грубости, пошлости, куда слишком быстро сползает душа, испытав слишком раннее прямое телесное обладание, не окрепшая в общении, не нашедшая точек соприкосновения более глубоких, тонких, чистых. Он постепенно узнавал её и поражался, что до сих пор с ним никогда не происходило ничего подобного. Он не знал как человека ни одну из своих женщин, как выяснилось, даже жену…

Постепенно от Неё стало веять чем-то другим, будто Она сменила привычный аромат духов. Так могло пахнуть только ожидание. Его острое натренированное опытом чутьё не подводило никогда. Он хотел приближения, но не этого вопрошающего ожидания. Ожидания, пропитанного разъедающим свойством привязанности. Очередная женщина на шее… Она ли ему нужна? Он отошёл от неё на несколько шагов. Сомнение вкралось и поедало его изнутри, схватив в свои клещи и держа мёртвой хваткой. Она ли мне нужна? Он стал менее внимателен к Ней, реже звонил, даже отменил несколько встреч, сославшись на занятость. Он не мог понять, нужна ли Она сейчас ему, вот такая, новая, во власти своей привязанности. Безусловно, в Ней, новой, затаилась опасность, и инстинкт самосохранения постоянно напоминал о себе. Ему одновременно хотелось быть с Ней и нет. Их встречи стали совсем редкими. Она звонила, писала, задавала глупые вопросы, что злило его ещё больше, но он ничего не мог поделать со своей злостью. Своими надрывами Она просто мешала ему сосредоточиться.

Когда он встречался с Ней, он замечал появившийся страх во всём Её облике. Её действия стали менее свободными, лёгкими. Она словно внезапно отяжелела. Она не понимала его холодности, Она тянула к нему свои ручонки, но он вдруг сделался глух и слеп. Помимо воли. Его существо всё так же было околдовано Ею, её тело оставалось всё таким же желанным для него, но на душу свалился камень и сдвинуть его не удавалось. Она пребывала в панике, он знал это, видел по Её судорожности. Она страстно стала приближаться к нему, но чем быстрее Она приближалась, тем сильнее в нём просыпалось желание отдалиться, будто его взлелеянная свобода оказывалась в опасности. Он уже однажды принёс её в жертву. А что же может быть ценнее свободы для мужчины?

Как противны стали эти Её цепляния, как унизительны, столь отталкивающие и бесплодные. Свеча его терпения таяла. Но Она не понимала его сомнения. Не знала, даже не могла догадаться, что перед ним стояли острым частоколом вопрос за вопросом о нём и о Ней. Он эти вопросы не озвучивал и, в конце концов, просто исчез, размышляя, в чём критерий истинности, подлинности этой родившейся из ниоткуда устремлённости к самому сердцу? Ему не давала покоя мысль о возможности новой иллюзии. На поверхность выходил какой-то первобытный страх ошибиться вновь.

Он предполагал, что Она пойдёт на крайний шаг. То, с чем ярко флиртовала ранее Её красивая душа, то, вокруг чего летала Она серебристой невинной бабочкой, должно было произойти. Почему не тогда, когда он сильно желал, а Она ускользала, почему сейчас, в столь никчемный час, почему не после? Её тело было волшебно, Её движение искусно, нежно, беззащитно чисто. Он был с Ней мягок, но что-то остановилось в нём, что-то не приняло от Неё Её, как жертвы. Он вдруг понял, что не хотел так лишать Её чистоты, поддаваясь сиюминутному желанию. Похоже, их совместный краткий полёт сумел что-то нарушить внутри: овладение телом перестало быть чем-то механическим, бездумным, слепым. Жажда заземления не могла быть удовлетворена сейчас столь никчемно, она теряла смысл, превращаясь в пустое действие, в простую телесную реакцию. И в этот момент он понял, что Она стала ему действительно дорога.

Он отстранил Её.

Она ушла молча.

3.

Никакое притворство не поможет долго скрывать любовь, когда она есть, или изображать – когда ее нет.

Франсуа де Ларошфуко

Настала осень. Дни стали короче. Он пропадал на работе. Теперь мало кто работал в науке. Коллеги рассыпались по миру. Он остался. Ему показалось, что для заграницы его кандидатура не подойдёт, к тому же требовалось знание языка, а к языкам с детства он особой тяги не испытывал и больших надежд не подавал. Ему была интересна физика, особенно время. Он считал время самым главным властителем жизни. Оно двигало для него мир. Атомы, планеты, человеческую жизнь. Сила времени оказывалась безграничной и потому захватывала воображение, ломала стереотипы, вдохновляла.

Работа прекрасно структурировала ум, стирала возникшие лишние эмоции. Но при всей своей уникальности она не соответствовала потребности дня. Жена ушла от него, желая лучшей жизни. Он не мог дать ей тот материальный достаток, о котором она мечтала, попав в плен современных иллюзий и желаний. Было глубоко больно узнать о себе, прожив много лет вместе, что тебя не любят, не принимают, не ценят, а после ещё и не уважают. Почему женщина не может уйти без скандала, даже если решила уйти сама?.. Загадка.

Он тогда остался в добровольном плену у собственной работы. Пока не появилась Она. Другая.

Он не хотел Ей звонить, писать, и Она теперь молчала. С того странного момента меж ними прошло время, которое казалось беззвучным. Никакие встречи не проходят бесследно. Каждая оставляет своё послевкусие. Здесь чувствовалась горечь.

Однажды Он проходил мимо ресторанчика, где они впервые были одни. Тут же в яркой вспышке воспоминания проступили очертания лета. Тёмно-зелёная листва. Низкое небо. Дождливый прохладный день. Лёгкое, почти дружественное объятие на память. Оно, оказывается, впечаталось в Него и теперь остро заныло, вызывая к жизни прервавшуюся историю.

Когда раздался звонок, Она вспоминала Его, чувствуя на губах ту же горечь. Она нерешительно смотрела внутренний фильм Их первой встречи в дождливый прохладный летний день, глядя в окно на летящие звонко окрашенные листья, торжественно покидающие своего былого Возлюбленного, отжившие свой век. Она была таким же кленовым резным листом, так же летела куда-то прочь всё время, прошедшее в разлуке.

Только Ей было Его не забыть, Он никак не стирался из памяти, из души, из сердца. Расстояние и время, казалось, лишь только усиливали Её любовь, но Она больше не могла ни звонить Ему, ни писать. Последняя Их встреча стала неловкостью, превратилась в пропасть, которую с Её стороны было не перешагнуть.

Современный мир стёр многие условности, но не все. Он не успел упростить внутреннюю жизнь зрелого человека, способного чувствовать и глубоко любить. Современному миру не удалось сделать её горные хребты плоской равниной, бурные реки слабым ручейком. Примитивизм лишь подкрался, предсказуемость лишь слегка коснулась поверхности тайны, слепо приняв марионетку за целого человека. Но марионетка – это лишь маленькая часть души, которой можно играть, а когда она умирает, мучаясь агонией «эго», остаётся кое-что ещё, как после дождя умытая очищенная природа, сияющая в лучах восходящего солнца Любви.

— Я хочу тебя видеть… — Она узнала Его голос, но молчала.

— Я хочу тебя видеть, — твёрдо повторил Он.

Он отчего-то знал, что слеза, как капля того самого летнего дождя, горным хрусталём сверкнула на Её щеке. Он знал, что Она придёт. Он вдруг понял, что готов рискнуть.

Реальность говорит, что в жизни слишком мало счастливых концов. Далеко не каждый позволяет свету Любви войти вовнутрь для излечения, оберегая свою внутреннюю рану, как мрачный сторожевой пёс. Пусть же читатель простит мне мою слабость: я хочу, чтобы одинокие встретились, хочу, чтобы влюблённые воссоединились, находящиеся в размолвке примирились, а те, кто норовят пройти мимо, остановились и поняли, как легко и безвозвратно можно пропустить свою судьбу. К тому же стоит ещё заметить, возвращаясь к героям нашего рассказа, что концов не бывает. Каждый раз это новое начало. Начало новой истории.

 

Maria Déco 4.02.14