Сказка про время

…по утренней земле

                                    идут

                                            часы!

Неслышные,

торопятся минуты,

идут часы,

                 стучат ко мне в окно.

Идут часы,

и с ними

               разминуться,

не встретить их

                          живущим

                                          не дано…

Р. Рождественский «Часы»

1.

В тени тихой узкой улицы на окраине одного из древних городков, затерянного на бескрайних просторах России, стоял старинный дом. Он успел слегка перекоситься под тяжестью времени и кое-где покрыться паутинкой трещин, но весь его горделивый облик не позволял даже прикоснуться к мысли о возможной скорой гибели. Он возвышался весьма стоически, свысока прожитых лет поглядывая, приподняв старческие веки, на выросшие по соседству молодые белые станы берёзок, на безразличных прохожих, на проезжающие автомобили, и мирно дремал, что-то бурча себе под нос. Этот едва различимый полушёпот можно было счесть за ночной шум ветра, заблудившегося в сложной архитектурной форме, за всплески нерадивого дождя, бьющего чечётку по железной крыше, или за мурлыканье дворовых котов, часто греющихся на скупом солнышке, приютившись на одном из его полуразрушенных балконов.
Если вы думаете, что упомянутый дом был заброшен, то глубоко ошибаетесь. Только днём он неприветливо и уныло зиял бойницами окон, только днём виднелся крест-накрест заколоченный некогда торжественный парадный вход. Зато по ночам, когда естественный шум улицы стихал, сквозь скупое бурчание дома внимательное ухо могло расслышать негромкие шаги. Чёткие, механически выверенные, будто чей-то тонкий каблучок отстукивал свой ритм в одной из опустевших комнат третьего этажа. Неужели вам никогда не встречался этот звук? Вспоминаете? Так ходит Время. Тик-так. Тик-так. Впопыхах переезда хозяева одной из квартир позабыли на стене часы, большие, старинные, украшенные резьбой, римским циферблатом и длинным маятником, находящимся в вечном движении, как неустанные качели. Повсюду в комнате, где они висели, царил печальный хаос запустения, и только ход часов удивительно оживлял пространство, будто сглаживал, уравновешивал этот хаос, не позволяя ему возобладать, и потому казалось, что жизнь в опустевшем доме продолжалась.
Если внимательно прислушаться, то можно было заметить, что Часы ходили не совсем обычно. Иногда совершенно точно, но иногда ни с того ни с сего вдруг лихорадочно спешили, а затем вдруг начинали опаздывать. В эти минуты ненарочного слушателя не покидало ощущение, что скорость времени была для них отражением глубоко затаённого переживания. Будто порой внутри деревянного корпуса оживало некое будоражащее воспоминание, которое затем отпускало, растворялось, таяло.

Стояла весна, уже успевшая пробудить от зимнего морока природу нежным касанием теплых солнечных лучей. Раскрылись клейкие молодые листочки на растущих рядом берёзках, бархатным ковром ярко рассыпалась зелёная травка возле старого угрюмого дома, а выросший день радовал могуществом и светом.
Как-то раз на исходе ночи в окно, где одиноко жили часы, влетело маленькое существо. Оно таинственно закружилось по комнате, рассматривая предметы, слабо поблёскивая большими перепончатыми крыльями при свете большого глаза полной прохладной луны. Брошенная гостиная очень понравилась маленькому гостю. По крайней мере, спокойный отдых после длинного опасного пути был ему обеспечен. Зацепившись ловкими лапками за странный крюк в глубине комнаты, существо ловко перевернулось вниз головой и повисло, аккуратно укрывшись уставшими крыльями. Сон быстро спустился к нему, но полностью окунуться в его сладкие объятия мешал какой-то странный звук. Чем больше хотелось уснуть, тем нарочитей становился этот звук, будто таким образом спрашивая гостя: «Кто ты? Ты кто?»
— Я Летучая Мышь, – ответило, наконец, недовольное существо, чувствуя, что желанный сон окончательно растворился, – а кто ты?
— Я Часы, – глухо прошептал в ответ звук.
— Ты мешаешь мне уснуть. – пожаловалась Летучая Мышь. – Ты можешь помолчать?
— Нет.
Летучая Мышь рассердилась. Достойное, на первый взгляд, место для дневного отдыха оказалось обманчивой ловушкой. Она резко сорвалась с крючка и хотела, было, вылететь вон, как вдруг Часы произнесли:
— Пока бьётся моё сердце, я не могу молчать.
Летучая Мышь опустилась на подоконник и обернулась. Часы смотрели на неё обречённо и продолжали куда-то идти.
— Вы не только мешаете, вы ещё и опаздываете! – заметила Мышь, сверяясь со своим внутренним временем. До рассвета оставалось минимум полчаса, а Часы едва показывали полночь. – К тому же нагло врёте, когда говорите мне о сердце! Разве у предметов бывает сердце?
— Где есть жизнь, там есть сердце!
«Вот ещё выдумали – «жизнь»!» – высокомерно хмыкнула про себя Мышь и быстро выпорхнула из окна. Она полетела в соседний просыпающийся лес, с трудом нашла в самой глуши укромное место, перевернулась вниз головой, сложила крылышки, предвкушая настоящий отдых, но теперь собственные мысли стучались к ней, как давеча часы, и не позволяли заснуть. Ничего не поделаешь. Пришлось взгромоздиться на ветку. Сон исчез, а выросшее недовольство от отсутствия привычного наслаждения и покоя не восполняло никакое самоутешение.
День, тем временем, уже успел распуститься дивным цветком яркого света. Солнце по-весеннему смеялось и играло своими остроконечными лучами. Глаз Мыши невольно щурился от его всепроникающего света, поскольку днём она всё же предпочитала сладко спать, как самая добропорядочная мышь. Внизу закипела жизнь, и, понимая, что уснуть сегодня не удастся, ибо момент упущен безвозвратно, Мышь решила, что стоит, пользуясь случаем, спросить кого-нибудь ещё про Часы.
— Постой, дорогая приятельница, – позвала она пробегающую мимо Белку, – я хочу задать тебе один вопрос! – Рыжая красавица остановилась. – Есть ли сердце у Часов?
— Не думаю! – ответила, призадумавшись на секунду, Белка и побежала дальше.
— Послушай, Енот, есть ли сердце у Часов? – спросила Летучая Мышь проходящего важного Енота.
— Нет, – покачал головой Енот, – если бы у часов было сердце, время не бежало бы столь быстро!
Так Летучая Мышь спрашивала всех, кто в этот день попадался ей на пути, и никто не соглашался, что у Часов может быть сердце.
Едва солнце коснулось горизонта, и синие сумерки соскользнули на землю, ночной глаз Мыши вновь обрёл свою зоркость. Тогда она решила навестить Часы и поведать им единодушное мнение всего леса. Мышь долго проплутала по городу, и совсем стемнело, прежде чем нашлось искомое окно. Оттуда всё так же доносилось отчётливое настойчивое тиканье. Мышь важно опустилась на подоконник и заявила:
— Все жители Леса не согласны, что у вас может быть сердце!
Часы тихо засмеялись и спросили:
— А что же тогда вы слышите?
— Это же простой механический звук! – продолжала упрямиться гостья.
— Разве сердце у всех звучит одинаково?
Мышь не нашлась, что ответить и вылетела в недоумении, погрузившись в философские размышления о природе сердца. Правда, поток её мыслей внезапно оборвал вид дремлющего Чёрного Кота, свернувшегося калачиком на одном из соседних окон. Мышь не любила Котов, но на этот раз, чувствуя себя на безопасном расстоянии, осмелилась разбудить его, чтобы задать не дающий покоя вопрос. Чёрный Кот вальяжно поднял голову, будто совсем не спал.
— Маленькая Мышь! – усмехнулся Кот, поводя длинным чутким усом. – Я давно живу здесь и прекрасно знаю, о ком ты говоришь. Поверь мне, старому Коту, у этих Часов есть сердце, и оно особенное.
— Как ты можешь в этом убедить всех нас, меня, жителей леса?
— Убедить можно только того, кто хочет убедиться, – промолвил мудрый Кот, – но, быть может, мой рассказ, послужит разгадкой для вас, слушай!
Мышь недоверчиво согласилась, устроилась поудобнее и принялась следовать за речами Кота. Мало-помалу перед Ней возникали, как сны, картины давнего времени, когда в ныне забытом доме искрилась жизнь, а каждое его окно хранило свою тайну, свою неповторимую историю. Мягкий голос вырисовывал эпизод за эпизодом те далёкие времена, и выяснилось, что Часы поселились здесь чуть ли не с самого основания дома. В семье владельца они передавались из поколения в поколение, как ценная реликвия, как символ крепкого нерушимого рода.
— Видимо, они были очень дорогостоящими, – уточнил Кот, – я слышал, как люди расхваливали золотые стрелки, корпус с инкрустацией из ценных пород дерева и драгоценных камней. Знаю, что среди людей эти безделушки всегда очень ценились.
Мышь не знала, отчего это так. Людской мир – самый странный из всех существующих, уже давно решила она для себя, часто пролетая над городом.
Кот, тем временем, неторопливо продолжал свой рассказ. Оказывается, когда-то внутри Часов жила Хрустальная Кукушка. Она вылетала из крошечного окошечка, расположенного почти под самой их двускатной крышей, и весело куковала, оповещая о наступлении нового часа. Её появление всегда радовало Часы, оживляло их монотонный ритм. Шли годы, и каждый раз хрустальная спутница озаряла своим присутствием и звонким голосом окружающий мир, вдохновляя Часы идти весело и легко. Только однажды окошечко не открылось, и Кукушка не вышла приветствовать новый час. С нетерпением ждали поражённые Часы, когда их резвая стрелка обежит заветный круг, торжественно били в колокол, но никто не появлялся в ответ, никто не поддерживал их ликования. Так случилось много раз, прежде чем надежда увидеть Кукушку окончательно покинула Часы. С тех пор они загрустили, и их время смешалось, удары стали гулкими, совсем не задорными, как прежде. Умолкшая Кукушка словно разбила им сердце…
Неуловимо подкрался рассвет. Солнце залило небосвод, проведя акварелью по его чистому влажному утреннему листу, и чуткие птицы встретили молодое светило. Поражённая Мышь вернулась в комнату. Она ничего не сказала продолжающим свой ход Часам, зацепилась, как давеча, умелыми лапками за крюк и укрылась крыльями. Ещё долго она считала ритмичные шаги, сквозь которые музыкальной лавиной разливалась услышанная история, в которых находила своё подтверждение, потом не заметила, как заснула. Ей снились Часы, говорящие со своей маленькой Хрустальной Кукушкой.

Весной птицы поют особенно громко, их разливающиеся, ликующие трели разбудили Мышь, заставили открыть глаза. Не смотря на то, что прошла всего пара часов сна, она чувствовала себя достаточно отдохнувшей. Маленькое существо вспорхнуло, уселось на свой крюк и сладко потянулось, затем прислушалось: Часы всё так же задумчиво шли. Внутри Мыши засуетились растерянность и любопытство: она совсем не знала, как спросить о Кукушке, и наряду с этим ей не терпелось узнать, правду ли рассказал давеча Кот. Коты же бывают большими плутами! Она долго думала, с чего начать, но только собралась с духом, как вдруг снаружи раздался грохот.
Дом содрогнулся, будто застонал от невыносимой боли. Испуганная Мышь в страхе заметалась по комнате. Послышался скрежет, хруст. Часть дома словно повело, он стал рушиться на глазах, и треснула стена, на которой висели Часы. В тот же миг они упали на пол и разбились. С них слетела крыша, вывалились какие-то шестерёнки. Внезапно в тот же миг открылось и маленькое окошечко, откуда выпорхнула чудом уцелевшая Хрустальная Кукушка. Чистым голосом запела она свою звонкую мелодию, но было поздно: Часы молчали. Сердце старого механизма не выдержало удара и остановилось. Увидев Кукушку, Мышь поняла, что услышанная ею история – не выдумка Чёрного Кота. Она подлетела к рассыпавшимся Часам, накрыла их пологом своих больших крыльев, словно пытаясь отогреть, спасти. Она что-то говорила им, звала их, но ответа не было, и даже песня Кукушки, что переливалась протяжно и нежно, звенела весенним ручьём, будто желая пробудить своего друга от оков наступившего вечного сна, была напрасна. Столько одиноких лет билось сердце Часов в ожидании подруги, но в момент, когда она появилась, не выдержало и остановилось. Тогда Мышь узнала, что такое слеза. И пусть теперь сколько угодно говорят, что животные не способны плакать…

2.

Неожиданно наступило затишье. Уловив момент, Мышь бросилась наружу. С остановкой Часов время, казалось, встало и для неё, будто навсегда закончило свой бег. Она пребывала теперь в пронзительном безвременьи, машинально летела без оглядки, пока, обессиленная, не присела на какую-то крошечную вывеску, свернувшуюся причудливым чугунным вензелем в виде распускающейся лилии. Нужно было немного передохнуть, чтобы затем продолжить неясный путь. Яркое солнце не смущало. Шум города, спешащие по своим делам прохожие сегодня не способны были напугать маленькое крылатое существо. Мышь ни на кого не обращала внимания. Никто не мог разделить с ней её глубокой печали и тоски.
Мышь уже собралась лететь дальше, как дверь, возле которой она сидела, отворилась. На пороге показался человек, но поразительным было то, что вместе с ним оглушительным потоком выплеснулась на улицу знакомая музыка времени. Теперь Мышь не спутала бы её ни с чем. Словно в этих звуках таилась душа всей существующей музыки на свете, от одного прикосновения которой могла бы родиться любая мелодия, задорная или грустная, быстрая или совсем плавная. Под её воздействием ноты будто сами ложились на предоставленные им пять заветных линий и пели на разные голоса. Мышь встрепенулась и не удержалась от соблазна. Она едва успела прошмыгнуть вовнутрь, прежде чем удивительная дверь закрылась. Увиденное превзошло всё возможные ожидания: кругом висели, стояли часы самых разных форм, времён и таинственно звучали. Перед охватившим её густым музыкальным пространством леденящее безвременье отступило, внутреннее время очнулось и пошло.
От радости Мышь закружилась в вихре ликующего танца, и совсем не сразу разглядела пожилого человека, что расположился за огромной деревянной стойкой, что-то перебирая в руках. Мышь остановилась, насторожилась, но осмелела, не чуя опасности. Она подлетела поближе и уселась на край тяжёлой деревянной столешницы, внимательно разглядывая его ремесло. По столу были разбросаны винтики, шестерёнки, колёсики, почти совсем такие же, какие она видела у разбившихся Часов в старом доме, только крошечные. Старик же был слишком сосредоточен на деле, погружёный в собственные мысли, и не обращал на неё никакого внимания. У Мыши сложилось впечатление, будто внешний мир совсем не существовал для него. Она решила тихо понаблюдать за отточенными движениями и в восторге громко зашуршала крыльями, когда в его руках возникли будто сами собой готовые, тикающие маленькие часы.
— Чер-чер! – воскликнула Мышь.
Старик вздрогнул, точно опомнился от глубокого сна, заметил маленькую гостью и с интересом принялся рассматривать её выразительную острую мордочку, живые тёмные, очень осмысленные глаза, огромные перепончатые крылья, реагирующие на любое внешнее волнение. Он был очень добрым человеком и сразу понял, что перед ним не обычная Летучая Мышь.
— Здравствуй, красавица! – мягко произнёс он. – Залетела поглядеть, как я тут работаю? Погляди, отчего же не поглядеть!
Мышь же словно что-то отчаянно обдумывала. Она удивительно осознанно наклоняла свою головку то вправо, то влево, иногда расправляя крылья, а затем вдруг подлетела к старику и стала стремительно кружиться вокруг него.
— Чер-чер! Чер-чер! – кричала Мышь.
Старик отчего-то совсем не испугался. Он осторожно наблюдал за действиями маленькой гостьи, стараясь не напугать резким движением, но не понимал её, как ни пытался, хотя сердце доброго старика угадывало, что за всей чередой звуков, произносимых Мышью, за её порывистым движением, скрывается важный конкретный смысл. Он знал, что, порой, любое животное способно почувствовать гораздо больше, чем простой человек. Возможно, маленькое существо хочет вылететь? Он приоткрыл дверь, но Мышь не обратила на его приглашение внимания. Может быть, зовёт его куда-то? Он решил взять пальто, Мышь радостно захлопала крыльями и устремилась к выходу. «Значит, зовёт», – решил про себя Старик.

Они наскоро вышли из крошечной мастерской, но переволновавшаяся Мышь забыла дорогу. Она отчаянно металась, стараясь вспомнить путь, летела то по одной улице, то по другой, возвращалась, когда замечала, что Старик отставал. Так они бежали сквозь толпу прохожих, останавливающихся в недоумении и провожающих взглядом удивительную пару, Летучую Мышь и едва поспевающего за ней Старика. Они бежали быстро, будто решалась чья-то важная судьба, будто чья-то жизнь зависела от того, насколько быстро они подоспеют. Только чья?
Наконец, возникла знакомая улица, старинный, полу-обвалившийся дом.
— Чер-чер! – ликующе издала Мышь и влетела в окно на третьем этаже.
Старик же остановился в нерешительности. Куда звала его маленькая гостья? Дом-руина виделся ему довольно рискованным местом. Левая часть его совсем обрушилась, а правая держалась кое-как, готовая последовать за своим левым собратом: опасно было даже находиться неподалёку, не то чтобы входить вовнутрь.
— Жаль, красивый был дом… — услышал он мелодичный голос за своей спиной и обернулся. Молодая женщина стояла рядом и сочувственно взирала на руину. – Хотя бы забором обнесли, если сохранить не сумели. Вот-вот обрушится совсем. А дом знаменитый, когда-то здесь Баратынский жил…
— Баратынский? О… — проговорил в ответ Старик. Как же он привык сидеть днями в своей мастерской, почти совсем не интересуясь происходящим вокруг, будто огородившись от пружинящего мира, натянутого, как тетива в своём стремительном беге. Он жил прошлым, словно выглядывая из девятнадцатого столетия, погружаясь в пучину жизни старинных часов, слушая их мерный, ритмичный говор, выправляя малейшую неточность, считая, что «гармонии таинственная власть тяжелое искупит заблужденье и укротит бунтующую страсть»[1]. И вот дом, знавший любимого поэта не понаслышке, стоял перед ним руиной с зияющими пустыми глазницами и о чём-то вопрошал голосом маленькой Летучей Мыши.
Мышь, тем самым временем несколько раз показывалась из окна третьего этажа, но Старик будто не видел её, задумавшись о своём, и оставался недвижим.
— Чер-чер! – недовольно позвала она вновь, приземлившись к нему на плечо и совсем отчаянно хлопнув при этом крыльями.
— Какая красавица! – воскликнула женщина, глядя на жмурящуюся от яркого солнца Мышь. – Они же обычно спят днём. Ваша?
— Моя, – сказал Старик, поразившись глубине и неожиданности произнесённого короткого слова: впервые за многие одинокие годы кто-то живой вдруг стал «его».
— Совсем ручная! Она, видимо, что-то нашла в этом доме и зовёт нас, – говорила меж тем смелая женщина. Её удивила, даже восхитила разумность маленькой ночной красавицы. Мышь же радостно захлопала крыльями, будто поняла все слова до одного. – Может, надо ей помочь?
— Чер! Чер! – крикнула в ответ Мышь и сорвалась с плеча, вновь устремляясь к заветному окну.
— Идёмте, эта часть дома ещё кажется крепкой, – женщина решительно пошла к дому.
— Стойте! – воскликнул Старик. – Останьтесь снаружи, вы слишком ещё молоды, чтобы так рисковать. Я сам посмотрю, что она там нашла, и потом позову вас…
Он осторожно нырнул в огромную трещину некогда статного величавого дома, потихонечку, стараясь не создавать лишнего шума, направился к широкой парадной лестнице. Неожиданно его внутренний девятнадцатый век переметнулся в двадцатый: руина напомнила годы далёкой войны, которую он встретил и пережил совсем ребёнком. Воспоминания колыхнулись в нём болью и жестокими картинками развалин блокадного Ленинграда, что оставались после бомбёжек, той болью, что не умирает никогда, раз поселившись в детском сознании. Она лишь коварно прячется в укромном местечке души и неожиданно вылезает наружу при малейшем намёке.
Он кое-как превозмог свои воспоминания, страх, усилием воли перенеся себя в здесь-и-сейчас, и медленно стал подниматься по полуразрушенной лестнице. «Мне уже нечего терять», – проговорил он про себя, отмеряя ступень за ступенью. Вот и долгожданный третий этаж. Дыхание перевелось с большим трудом. Подъём едва-едва сдался. Вдруг откуда-то издалека до его слуха потянулась чистой незамутнённой ладонью тихая, грустная мелодия. Старик поразился и шагнул навстречу чудесным звукам. Он вошёл в комнату и невольно остановился перед представшей его глазам странной картине: в почти разрушенной комнате, где уже царил хаос необратимости и беспощадной гибели, на полу лежали разбитые Часы. Над ними, как небесное прозрачное облако, реяла удивительная мелодия, песня Хрустальной Кукушки. Мышь летала рядом с Часами, встревоженно, но благодарно махала огромными крыльями, и тогда Старик понял всё. Заботливые руки осторожно собрали разбитую деревянную коробку, внимательно сложили в мешок все рассыпавшиеся детали и притихшую Хрустальную Кукушку.
— Что там? – услышал он встревоженный голос женщины с улицы.
— Всё в порядке! Сейчас спущусь! – крикнул он в ответ.
Путь назад получился невероятно быстрым. Возле дома его ждала улыбающаяся женщина. Мышь выпорхнула из окна и опустилась на знакомое плечо, ласковая, спокойная, довольная.
— Удивительно! – воскликнул Старик. – Как она меня нашла, вычислила старого Часовщика? Получается, она одарила меня редчайшим экземпляром старинных часов. Идёмте, я расскажу вам, как всё было…
Они медленно отошли от руины, совсем не заметив, как большой Чёрный Кот взвил колесом свою гибкую спину, удовлетворённо потянулся и пошёл прочь.
Когда никого не осталось поблизости, старый усталый дом будто выдохнул остаток своей жизненной силы и рухнул, закончив существование на земле, окончательно сдавшись овладевшей им силе разрушения.

Очень часто жители города видели теперь Летучую Мышь, парящую по улицам, приземляющуюся возле небольшой часовой мастерской. При малейшей возможности залетающей туда. Самый любопытный горожанин мог тоже зайти вовнутрь и увидеть старого Часовщика, склонившегося над работой. Часто с улыбкой он поглядывал на Мышь, что удобно устроилась на больших старинных Часах с римским циферблатом, идущих мерно, спокойно и уверенно. Каждый час под их резной деревянной крышей открывалось маленькое окошечко, и оттуда появлялась Хрустальная Кукушка петь о наступлении новых времён. В эти мгновения, казалось, ход Часов становился удивительно мягким, даже нежным, а голос Кукушки звучал необыкновенно тонко и чисто, будто пел только для них одних. И все вокруг знали, что так могло звучать только настоящее Сердце, Сердце, живое от Любви.

Maria Déco, 9.03.14
[1] Баратынский Е. «Болящий дух врачует песнопенье».

Оставить комментарий