Часть I. 3

Она включила телевизор. Она редко его включала для себя, скандалы и переизбыток пошлости не интересовали её, реклама раздражала, даже пугала, отталкивала своей навязчивостью и примитивизмом. Неужели кто-то верит ей? Поэтому в основном она использовала свой телевизор в качестве экрана для ДВД-фильмов. Все возможные полки в доме были завалены дисками. Раньше они с мужем садились и смотрели фильмы вместе, обнявшись, пили чай, целовались, иногда забывали досмотреть фильм до конца. Теперь она смотрела их одна, зарывшись в многочисленные подушки. На русском, французском… Современное российское кино она не воспринимала, не раз у них с Димкой заходил разговор о качественном упадке отечественного кинематографа, о невосполнимой утрате глубины и психологического содержания, о стремлении к пустой зрелищности, к эпатажу, к экзотическим авантюрам, к острым ощущениям, о болезненном  желании догнать и перегнать Америку, в результате чего рождалась псевдоголливудская чуждая культура… да что говорить. Димка как-то сравнил успех многих современных картин с впечатлением зрителей на первых кинопоказах начала двадцатого века, заставлявших публику ужасаться приближению поезда.

— Но насколько вокруг теперь «подлинная культура» – ни насколько! – говорила она как-то Димке.

— Лера, ну вот именно поэтому так и творится все, как творится. Интеллигенция традиционно предпочитает эдакое отстраненное наблюдение, эдакое парение над схваткой, и с высоты этого парения грустно отмечает «вал плебейских ценностей», риторически вопрошая, почему же так легко отдаются на расхищения богатства? – Димка, как всегда, был прав.

Они в тот раз неторопливо шли по зелёному тенистому бульвару старого города, по центральной его аллее, окаймлённой с обеих сторон вековыми дубами. Димка вдруг потащил её вправо, чтобы свернуть затем на узкую улочку и очутиться, таким образом, в атмосфере позапрошлого века. Цивилизация  будто совершенно забыла заглянуть в этот оазис старины. Деревянные усадьбы, сады. Как только она не заходила сюда до сих пор? Удивительным было то, что время, обычно безжалостное к своим творениям, пощадило и сберегло до наших дней небольшие провинциальные деревянные усадьбы, нарядные в своих кружевных одеждах из искусной резьбы. Димка умел выискивать удивительные места, он от души интересовался историей и культурой здешних мест, и часто Лера сравнивала своего друга с магнитом, поскольку тот обладал поразительным свойством притягивать к себе необходимую информацию. Складывалось впечатление, что она сама по невидимому приказу собирается у него в огромных количествах, хорошо отсортированная и уже разложенная по полочкам.

— Хочу тебе кое-что показать, – признался Димка, – я, кажется, напал на след, который долго искал…

Лера знала, что не посвящена во все дела друга, хотя тот делился с ней многим и всегда был откровенен, но чтобы что-то долго искать и не проговориться – она не помнила подобного. Тем временем Димка подвёл её к одной из усадеб и указал на сохранившийся на  воротах герб:

— Знаешь, – очень торжественно произнёс он, – я пока до конца не уверен, но, мне кажется, что в этом доме жили мои предки… – Лера удивлённо остановилась и посмотрела на друга, тот кивнул в подтверждение своих слов. – Посмотри этот старинный герб очень похож на тот, который я видел у бабушки ещё в детстве… Я вспоминаю, что она упоминала про некий город Николаевск… – Лера не прерывала его, Лера знала, насколько важно для Димки искать свои корни. Он всегда был один с семнадцати лет, с момента смерти бабушки, что воспитывала его  после гибели родителей во время схода лавины. Димка почти не помнил их, ему в то время не  исполнилось ещё и пяти лет, только смутные воспоминания, образы и чёрно-белые фотографии, на большинстве из которых красовались величественные пейзажи горных хребтов, долин, таинственных ущелий. Горы, горы, горы. Ему потребовались годы, чтобы простить их за то, что они столь рано забрали у него родителей. Жизнь могла обозлить, обидеть кого угодно, но не Димку, его внутренняя стойкость и природная доброта поражали.

— Ты уверен? – только спросила она.

— Не совсем. Пока сведений отыскалось очень мало, и они ничего не проясняют, к тому же бабушка могла напутать с городами.  Герб похож, хотя фотография, которую я видел, не сохранилась… а память – ей иногда свойственно подыгрывать нашему воображению, принимая желаемое за действительное.

Лера внимательно разглядывала заострённые черты лица своего друга: тёмно-серые глубоко посаженные глаза, чуть удлинённый нос. Замечал ли ты когда-нибудь, читатель, как заразительны увлечённые люди, как преображаются их в обычные минуты ничем не примечательные лица, как они пылают изнутри, и невольно ты сам подхватываешь этот внутренний подъём, эту силу, этот огонь? Димке всегда удавалось увлекать,  захватывать,  поражать тем, чем он сам по-настоящему горел. Дружили они давно, ещё с Петербурга, лет пятнадцать, если не больше, продолжали дружить и здесь, в Николаевске, несмотря на неприкрытые насмешки и непонимание Германа. Складывалось впечатление, что чужой город сблизил их, и они стали друг с другом откровеннее, честнее. Лера знала, что к Димке муж её не ревнует, слишком малозначительной фигурой казался для него «этот филантроп», хотя, безусловно, он находил их общение странным, а ей оно нравилось. Поначалу в незнакомом городе присутствие старого друга сильно помогало, и Лера была очень благодарна ему. Она воспринимала Димку как старшего брата, которого всегда очень не хватало, хотя ему было лишь на пару лет больше, и только теперь, стоя напротив резной старинной усадьбы, она поняла  до конца его решение приехать в Николаевск вслед за ней, ранее казавшееся сумасбродным и мальчишеским, ставшее поводом для длительных саркастических сентенций мужа. Оказывалось, что здесь, в этой точке планеты, совпало слишком много интересов, надежд и желаний, перемешанных с романтическим авантюризмом: начать жизнь с белого листа. Свою питерскую квартиру Димка сдавал и на вырученные деньги снимал здесь крошечную студию в центре города, в красивом старинном трёхэтажном доме с роскошной парадной лестницей, под самой крышей. Когда шёл дождь, было слышно, как он бьёт чечётку прямо над головой. При всём этом житии на широкую ногу у Димки оставалась какая-то сумма на жизнь: разница в ценах на квартиры была значительная, к тому же он подрабатывал в городской библиотеке, а также обосновался в местных музеях, особенно историческом, в том, что располагался в Кремле, и художественном, почти бесплатно ведя для них исследовательскую работу. Он довольно быстро обзавёлся здесь знакомыми, хотя слыл за человека странного и занудного, но, при всей внешней общительности, подобраться к самой сути его оказывалось сложно: он был очень разборчив и требователен в дружбе. Сотрудницы по библиотеке сразу очаровались им, кто-то даже успел влюбиться в своего коллегу-чудака, но сам Димка оставался непреклонен, ничего подозрительного не замечал и ограничивался с коллегами исключительно дружеским отношением.

Невысокого роста, худощавый, Димка был внешне  несуразным, хотя очень обаятельным. Порой он казался Лере смешным, она безо всякой злобы, от всего сердца смеялась его ужимкам, он не понимал и немного по-детски спрашивал слегка обиженно:

— Ну, что ты смеёшься?

Она не ожидала от себя вспыхнувшей любви к маленькому городу. Решившись на переезд, она не подозревала, что атмосфера старинной тишины здесь окажется особенно сказочной и притягательной. Она понимала, что чувствовать город её незаметно научил Димка, благодаря своей художественной способности наблюдать, подмечать, привлекать внимание к ускользающим деталям, что обычно слишком быстро стираются из восприятия, примелькавшись, и также она отдавала себе отчёт, что мужнины проекты модернизации города всё больше и больше пугали её.

 

— Хочешь, я расскажу тебе сказку? – как-то спросил Димка. – Я вижу, тебе грустно…

— Расскажи! – охотно согласилась она, так как очень любила сказки.

— Это скорее легенда, я знаю её вскользь, без особых подробностей, слышал как-то от бабушки ещё в детстве, но она врезалась мне в память, и теперь я вновь и вновь почему-то возвращаюсь к ней…

— Расскажи, – повторила она.

— Это случилось довольно давно, лет двести тому назад… В одном известном дворянском семействе пришло время женить старшего сына, известного вольнодумца, гордеца, душу беспокойную и бойкую. Родители мечтали обрести счастье с появлением внуков и желали от всего сердца, чтобы сын нашёл себе суженую, да как бы не так! Сын ни в какую не хотел жениться. Смеялся над всеми родительскими уловками и вносил смуту в чинную округу, привыкшую жить по правилам, по традициям, спокойно… – Димка перевёл дух, усмехнулся каким-то своим мыслям и продолжил: – Однажды, сговорившись с соседями, было решено  устроить смотрины для упрямца, и по сему случаю назначался пышный бал, на который приглашались все возможные невесты. Одна краше другой, томные, мечтательные  провинциальные барышни. Не нашлось ни одного семейства из близкой и далёкой округи, которое не жаждало бы породниться со знатным родом. Непослушному сыну же был выставлен жёсткий ультиматум со стороны раздосадованного отца: либо тот определяется в этот вечер со своей невестой, либо будет отлучён от родного дома навечно – так устали бедные родители от нелепых и неудачных проектов своего отпрыска, от его бесконечных иллюзий и, как им казалось, витания в облаках. – Лера слушала, не прерывая. Какая-то удивительная музыка звучала за словами друга, очень живо рисовались перед её мысленным взором и бал, и лица приглашённых гостей, будто и она сама там могла принимать участие. – Бал удался на славу! Специально выписанные из столицы музыканты играли без устали, танец сменялся танцем. Невесты жадно ловили взгляд скучающего красавца, но ни на ком он не останавливался, исполненный презрения и насмешки. Разочарованные родители не знали, что делать, как вдруг было объявлено прибытие одного запоздавшего семейства почётного отставного генерала, прославившегося на полях битвы с Наполеоном. У генерала было на выданье четыре взрослых дочери, а пятую, совсем юную особу, неохотно, но решились взять с собой на первый бал, поскольку та очень мечтала и просила.

— И он выбрал именно её… – прошептала Лера.

— Откуда ты знаешь?

— Мне так кажется…

— Ну, так слушай, что было дальше. Подробностей я не знаю, но этот юноша действительно заметил сияющую девушку и вскоре был застигнут с нею за поцелуем. Разразился скандал.

— Он посмеялся над ней…

— Не думаю… – проговорил Димка. – Но определённый вызов всему обществу бросил.

— За счёт чести юной девушки…

— Не думаю, что он сделал это со зла. Скорее всего, она и в правду ему понравилась…

— Что же произошло дальше?

— Точно не знаю, но, кажется, жениться на бедняжке ему не позволили, а насильно женили на её сестре…

— Димка, зачем ты рассказал мне эту историю? Она так грустна, так несправедлива… и не закончена… – Лера отчего-то сильно взволновалась, сама не понимая своей сентиментальности и излишне эмоционального сопереживания.

— Зачем? Не знаю. Бывает так, хочется рассказать и не сдержаться. Эта легенда всегда была частью нашей семьи, похоже, она повествует о каком-то моём далёком предке…

— Да ну тебя! Я мечтала о сказке – а ты мне про суровые, жестокие будни. – Лера никак не могла прийти в равновесие. И отчего она так расстроилась теперь и расстраивалась всякий раз позже, когда зачем-то мысленно возвращалась к услышанной истории? И почему она никак не могла от неё отделаться? Глупо, право же, глупо!

 

Итак, всё ещё не решив для себя, что же смотреть, она мысленно перебирала фильмы, а  рука успела случайно нажать на кнопку пульта, отчего экран включился. Новости. Она собрала разбросанные подушки, зазвонил телефон: мама, да, мама,  хорошо, конечно. Мама осталась в Петербурге, она при любых обстоятельствах осталась бы в Петербурге. Леру же  привлекло незнакомое, она загорелась желанием полностью изменить свою жизнь. Они поженились с Германом  и  почти тут же уехали, и здесь новая жизнь складывалась достаточно легко, удачно. Мама, конечно, переживала, но в Петербурге остались младшая сестра Лина, папа, поэтому было кем заняться, на кого потратить неуёмную  энергию. Хотя порой домашняя Лера  и чувствовала себя чересчур оторванной от родительского гнезда. Это не заставляло её звонить чаще, мама всегда опережала и недоумевала, почему дочь о них забывает, а она и не забывала, просто Петербург стал прошлым, которое не хотелось лишний раз ворошить.

В сознании Леры жизнь делилась ровно на три. Жизнь до Сергея, жизнь после Сергея, жизнь с Германом в другом городе. Она не любила говорить о первых двух частях, неоднозначных временах её жизни, особенно о второй.

—  Мама, всё у нас хорошо, погода хорошая, как у вас, как папа, как Лина?

—  Скучают, скучают очень. А вы же летом хотели приехать…

—  Не знаю пока, мамуль, не знаю, но, может, и не получится.  Папа далеко? Дай ему трубочку, а?

Отец был для Леры самым близким человеком в семье. Они оба чувствовали это, оба дорожили друг другом и уважали друг друга. Лина всегда щебетала с maman, а Лера с детства стремилась больше всего на свете к обществу отца. Задумчивый, склонный к созерцательности нрав она унаследовала от него, любовь к книге и размышлению – тоже. Они могли говорить серьёзно и шутливо, могли затрагивать самые разные темы, и в поддержке отца Лера никогда не сомневалась, она знала, что сможет всегда ему объяснить мотивы своих поступков, она очень ценила его мнение, и когда выросла, то поняла, что отец тоже уважает её суждения, её точку зрения, они стали общаться на равных, что, пожалуй, ещё  больше сблизило их. Она обожала, что её всегда называли «папина дочка». Когда она объявила, что выходит замуж, отец сказал лишь: «Хороший парень! Но окончательный выбор всегда остаётся за тобой». Она помнила внимательный взгляд его карих глаз из-под очков, помнила, как улыбнулась и сказала: «Да, я понимаю, и, кажется, я выбор сделала…» «Кажется?» – удивился он.

— Привет, пап, что нового, как настроение?

— Да, у нас всё по-старому, собираемся с мамой на дачу. Погода тёплая, затопим печь на ночь… Линка мечтает, чтобы мы уехали, у неё экзамены, и она хочет похозяйничать одна.

— Сочувствую ей с экзаменами!

— Безусловно! Мы решили: не станем ей мешать, и пусть поуправляется сама, потом они с друзьями едут в Крым на месяц. Мать переживает, как она там одна, а я думаю, что пусть едет… Но ты же знаешь, мать всякий раз переживает, никак не привыкнет, что Линка давно выросла и сама везде ездит…

— Да, девятнадцать лет! Совсем взрослая, в особенности по современным меркам! А помнишь, как вы меня первый раз одну отправляли в Москву? Как мама расплакалась?

— Да, а я ей всё повторял, что ты так быстро выросла, что она не заметила… Как у тебя настроение, я слышу  грустный голос?!

— Мне только совсем чуть-чуть грустно, пожалуй, устала, но это пройдёт, просто полоса задумчивости, как туманности… Береги себя, пап, у мамы же взрывной характер…

— И ты себя, дочка…

Когда она повесила трубку, внутри было удивительно чисто и свежо, словно отец сумел открыть маленькую форточку в  душе, и ветерок, залетевший  к ней, чудодейственно освежил собой её обитель. Она глубоко вздохнула, мечтательно наполняясь свежим духом цветущих полей, где она проводила своё  летнее детство. Захотелось даже закружиться, как раньше, открываясь потоку ветра, смело задирая голову навстречу несущимся белым облакам-«странникам». Почему она сейчас не закружилась? Устала. Усталость стала незаметно скапливаться уже давно, и ничего не помогало: ни прогулки, ни смена обстановки. Усталость была психологическая. Надо было что-то решать для себя. Правильное решение всегда высвобождало огромное количество новой энергии. Она тянула, а усталость нарастала и тянула за собой размышления, и всё же она гнала от себя эти мысли прочь. Нет, она не ошиблась тогда, зато, возможно, ошибается теперь, непоправимо ошибается.

Тут до её сознания откуда-то издалека долетел звук работающего телевизора. Она отвлеклась от себя: что там показывают? Новости всё ещё продолжались. Дикторы скороговоркой, словно боясь забыть, о чём надо сказать, рассказывали о происходящем в мире. Правда ли это? Или очередная «псевдореальность», «инфофильтр», который умело создают СМИ? Нет, не хочу. Она подошла к одной из полок с фильмами. Необходимо что-то серьёзное, для души, серьёзное и красивое. «Мужчина и женщина». Она помнила фильм  наизусть, но рука вновь потянулась к нему, а музыка, музыка там… и тут же знакомая мелодия Francis Lai начала мурлыкать внутри…

Часть I. 4