Часть I. 4

И сам старинный трёхэтажный дом в духе северного модерна, и придуманный Димкой интерьер его крошечной квартирки-студии в мансарде с круглым окном очень нравился Лере. Светлая, чистая, удобная, она была просто и непритязательно отделана, зато собранная там мебель практически вся оказывалась раритетная. Стол, стулья, кресло, стеллажи для книг, большое зеркало в резной оправе – всё эти предметы Димка приобрёл у старьёвщиков на рынке, а какую-то часть через Интернет. Он сам занимался их реставрацией, собирал, подгонял, шкурил, красил, лакировал, часто просил Леру ему помочь, как «бывшего» художника, и в результате его жилище приобрело ни с чем не сравнимый вид, неповторимую ауру. Он въехал в пустую квартиру, и постепенно она обросла этими предметами, совсем непривычными для пронизанного минималистическим утилитаризмом времени. Даже хозяйка, как-то зашедшая к нему, не узнала собственного дома. «В квартире поселился  петербургский дух!» – заметила она, уходя. В ответ Димка просто пожал плечами.

 

Димка смотрел на неё внимательно. Она казалась бледной, отвела глаза.

— Что-то не так? – спросил он.

— Смогла уснуть только под утро.

Он усадил её в резное кресло возле окна, предложил чаю, она вежливо отказалась. Он давно не видел её столь грустной, измученной и в то же время решительной. Иногда она напоминала ему ребус, который невозможно до конца разгадать. Был выходной день. Она шла на рынок и заглянула к нему по пути.

— Ты знаешь, что мешает нам спать? – вдруг спросил он.

Она сразу ответила:

— Мысли. Те, что, как заведённые, бегают по кругу…

— Верно! – Димка обрадовался её ответу. Сегодня у него как раз было противоположное ей настроение. Весёлое, оживлённое лицо его светилось и будто пело. – Так что это были за мысли? – не отставал он. Она задумалась, подыскивая слова, которые никак не хотели собираться в связное предложение. Она действительно не спала, действительно продумала всю ночь, проворочалась, вставала несколько раз, грела чай в темноте, чтобы не разбудить мужа, просто при зажжённой свече.

— Видимо, те, что не успеваешь передумать за день. Они не дают покоя… – наконец произнесла она. Так и было, фейерверк размышлений кружился роем испуганных пчёл и норовил ужалить. Ещё какое-то время назад она легко отмахивалась от их назойливого гудения, но не нынче ночью, когда встала прямая угроза быть ими искусанной.

— Верно! Незавершённые мысли! – Теперь Димка казался очень сосредоточенным. Ей никогда не хватало его серьёзности, вдумчивости, основательности. Она часто сравнивала себя с ним, и невольно бросалась в глаза его устремлённость к глубине и при этом обнажалась её собственная поверхностность суждений, размышлений. Ей всякий раз мешала эмоциональность; излишняя сентиментальность сбивала с толку, и точно появлялся предел её мышлению, некая грань, дальше которой она не могла идти, в то время как Димке это удавалось, легко, хладнокровно и чётко. – А мысли надо завершать. Что ты хочешь, открытый  гештальт, и он  будет всегда напоминать о себе, требуя внимания. Чем дальше мы уходим от какой-нибудь трудности, отворачиваемся от неё, игнорируем, тем больше вырастает в нас снежный ком. Представляешь, я тут совсем недавно понял, что совсем не ускорение времени происходит с возрастом!

От воодушевления Димки Лера почувствовала, что проснулась, а друг с нескрываемым энтузиазмом продолжал:

— Помнишь стихи Окуджавы: чем дальше живём мы, тем годы короче… Так вот, всё совсем не так! – Он сделал специально паузу, чтобы его слова как следует уложились в Лериной голове и, удостоверившись нужным ему результатом в нетерпении, коснувшемся её глаз, произнёс: – Просто с годами у каждого из нас накапливаются незавершённые мысли, они расщепляют восприятие, они создают мельтешение ума, который становится неспособным быть спокойным и чистым, открытым, непредвзятым, как в детстве! – Лера ничего не отвечала ему, она слушала. – Это внутреннее время. Оно зависит от человека, и поэтому с ним можно работать. Я не говорю о глобальном времени, частоты которого действительно начинают идти быстрее последние годы. «…Год будет подобен месяцу, месяц будет подобен неделе, неделя будет подобна дню, день будет подобен часу, час будет подобен времени тления головни». Вспомни эсхатологическое изречение Анаса, которое я тебе читал, про Судный день, что не наступит, пока не ускорится время…

Они замолчали. Они не боялись молчать вместе. Страх молчания, неловкость молчания между людьми появляется только при общении, способном затронуть лишь тонкую плёнку поверхности океана, ту зыбь, что появляется при малейшем порыве лёгкого ветерка, поэтому подобную тишину всегда стараются заполнить то пустыми словами, то шутками, то каким-нибудь внешним источником, будь то включённый телевизор или трескотня по радио. Молчание вдвоём обнажает души, а их нередко хочется скрыть, спрятать, не показать, вдруг ненароком выскочит неуверенность или слабость, или ещё что-нибудь порочащее нашу успешность – какие-нибудь негативные и легко вытесняемые нынче качества. В наш разобщённый век, способствующий преобладанию виртуального, кажущегося, условного общения над личным, живым, мы сами незаметно становимся всё более воображаемыми, нереальными, непересекающимися, и оправдание тому – насыщенный ритм жизни и отсутствие свободной минутки, когда молчание вдвоём становится непозволительной роскошью и исчезает… За ненадобностью…

— Отчего же ты всё-таки не спала?

— Мне не давали покоя мысли о настоящих взаимоотношениях между людьми…

— Ого! Не удивляюсь твоей бессоннице! Я когда-то тоже мучился этим вопросом…– Димка вскочил и подошёл к окну.

— И что же, по-твоему, истинные, подлинные отношения? – спросила Лера. Димка опять, как давеча, выдержал паузу, словно призадумался ещё раз над прозвучавшим вопросом, лишь затем обернулся:

— Те, что несут в себе, во-первых, искренность и доверие, а если копать дальше, то это те отношения, когда удаётся заглянуть глубже поверхностных образов самих себя и других, когда получается взаимодействовать вне слоя образа «я». Часто такое состояние открывает любовь, пока она не обрастает «историей». Смотри, во всяком общении двоих абстрактно взятых людей присутствуют, как минимум, шестеро: они сами, их собственные образы самих себя, состоящие из пережитого, накопленного опыта, и те образы, которые появляются друг о друге, состоящие из мечты и желания видеть других такими, какими мы хотим.

— Выходит, мы никогда не общаемся?

— Слишком часто от нас ускользает такая возможность…

— Ты пугаешь меня!

— Извини. – Димка прервался на минуту, словно собирался с мыслями. – Подлинные отношения обращаются к нашей сути. Они меняют нас изнутри. Такие отношения не придумать, их можно только переживать, обогащая свой внутренний мир и мир человека, к которому ты обращён. Слово замечательное – «обращение»! Как посвящение и как поворот в сторону Человека. Разве вокруг нас не безудержная страсть к внешнему, к тому, что легко и необременительно?

— Наверное… – Лера вздохнула. Она совсем забыла, что шла на рынок, что не спала целую ночь, лишь слегка забывшись под самое утро. Растворились все планы, которые казались теперь ничтожными и могли подождать, потому что были придуманы только для заполнения дня, для придания ему смысла.

— Конечно! – Димка усмехнулся её сомнению. – Внешнее всегда проще, доступнее. Оно, как правило, красиво упаковано, его хочется взять, повертеть в руках, как игрушку инфантильному человеку. Хотя после получается в девяноста девяти случаях из ста как у Жванецкого: «девушка, только не открывай ротик!» Люди давно перестали, отвыкли видеть внутреннее, они постоянно отвлекаются, их клиповое сознание скучает, мечется, ищет новых удовольствий, развлечений, оно не способно сосредотачиваться, смотреть пристально, внимательно, непредвзято, оно разучилось  наблюдать, постигать, проживать глубину!

Димка не удержался и опять предложил чая. Она согласилась. Вскоре они уже сидели за круглым столом, а чай таинственно дымился из чашек.

— Сколько я могу наблюдать, степень осознания себя и окружающего мира у современного индивида очень низка. В эпоху невиданного размаха потребления форма приобрела решающее значение. Мусорная индустрия. Сплошь красивые обёртки, – он потряс печеньем, действительно в красиво и аппетитно разрисованной упаковке, – что там внутри? Всё, что угодно, может быть, чудовище!

— Ты хочешь сказать, что не осталось ничего…

— Кроме бизнеса потребления, а теперь ещё и кризиса, вызванного перепотреблением? Да, к сожалению… Смотри, мы теперь потребляем музыку, я слышал это выражение не один раз, потребляем живопись, литературу, мы потребляем людей…

— Но это абсурд!

— Это абсурд для тебя, потому что ты об этом задумываешься! – усмехнулся Димка. – Но большинство тебе ещё скажет, что это новое модное выражение «потреблять искусство», что это нормально!

— Это глупость!

— Это реальность. Заметь, что вся наша культура основана на страсти к приобретению, на идее взаимовыгодного обмена. Мы добрались до кризиса и всё равно отказываемся признать, что живём как паразиты, мы изыскиваем новые и новые искусственные возможности преодоления этого кризиса, но и это находится в рамках того же способа мышления: выжить за счёт другого… через войну, насилие, государственные перевороты…

— Разве кризис не симптом болезни?

— Конечно! Наша цивилизация больна и отказывается в это верить, а выздоровление возможно, прости за громкую фразу, только через сознание, через новую идеологию, мировоззрение, через другое отношение к жизни, к ресурсам, к своему соседу. Эпоха капитализма завершается, она цепляется за свои устои, пытается лечить свою болезнь привычными методами, но это не срабатывает… Мы теперь стоим на такой опасной точке, что можем скатиться к новому средневековью…

— Не знаю, понимаю ли я до конца то, о чём ты говоришь. Только, исходя из этого, как же можно потреблять любовь?

— Любовь… Вы, женщины, только о ней и думаете, в то время как мировая ситуация… ну, хорошо. Речь не идёт о любви, способной давать, творить чудо! Сейчас – это редкость, ты знаешь! Речь идёт о заменителе – я бы так назвал этот суррогат, основанный на обладании, чувстве собственности, контроле – который подавляет, душит, вместо того чтобы наполнять существа жизнью.

Она не спорила, а Димка продолжал:

— Знаешь, в идее потребительной любви люди словно продаются друг другу, они, как на рынке, торгуются в поисках необходимого набора привлекательных качеств партнёра, симпатичного и ласкающего самолюбие. Происходит обездушивание. Женщины бегают за толстыми кошельками, мужчины – за смазливой внешностью модели. Я тут столкнулся с социальными опросами молодых девушек и пришёл в ужас – полное смещение понятий, внутренний мир перевёрнут с ног на голову. Человеческие качества будто потеряли смысл…

— Ты шутишь?

— Шутить надо для того, чтобы совершать серьёзные дела, как сказал наш древний греческий друг Аристотель… но я не шучу сейчас. Вещизм, Лера. Вещизм присутствует и в любви… скорее, во влюблённости, любить мало кому дано… При настоящей любви способны разрушиться и воздвигнуться миры, страны, города! И это – не поэтическое преувеличение! Просто нынче человек – вещь, которую выбирают, которая по карману, на которую ты можешь обменять себя! В этом проблема внешнего, разделённого подхода к жизни и к любви, соответственно…

— Но любовь не выбирают!

— Что за детское выражение! Лера, любовь для большинства – это сделка! Люди влюбляются друг в друга, когда видят, что нашли лучший для себя товар. Купи-продай! Искренность – редкая птица! Время «смешных любовей», если помнишь… Время любви впопыхах… – Димка в очередной раз поразился её женской особенности из всего разговора по-настоящему обратить внимание только на рассуждения о любви.

 

Ей вдруг вспомнился далёкий яркий осенний день, букет золотых кленовых листьев в руке, город Павловск, электричка в сторону Питера. Она увидела свободное место, села, поставив в ноги свой этюдник, закрыла глаза. В ней проснулось удовольствие от окутавшего тепла. Прислушалась к стуку колёс, вспоминая свою прогулку по парку,  раскрашенному чудесной кисточкой богатой фантазии Осени. Она была напоена свежим воздухом и вдохновением миллиардов оттенков, которые наполняли своими отблесками её внутренний мир, преломлялись в нём и вызывали желание со-творения с собою. Сделав несколько акварельных набросков, она возвращалась домой. Простое любопытство заставило её открыть глаза и заскользить взглядом по соседям, но ничего примечательного не происходило вокруг, каждый был занят своими обычными дорожными делами: кто дремал, кто обедал, кто читал, кто разговаривал. Она отвернулась, и тут её внимание привлёк текст книги сидевшего рядом. «А почему они боятся? – прочитала она – Боится только тот, у кого нет согласия с самим собой. Они боятся потому, что никогда не признавали самих себя…» Интересная цитата. Она оторвалась от чтения и подняла глаза, почувствовав, что на неё смотрят. ««Но там, где дружественные пути сходятся, весь мир на какой-то момент уподобляется дому». Это оттуда же», – услышала она. Так она познакомилась с Димкой.

 

Несмотря на «ретроградный» образ и стиль жизни, Димка вёл свой ЖЖ. Он легко увлекался различными интеллектуальными играми, и одно время ЖЖ полностью поглотил всё его свободное время. Складывалось впечатление, что, наконец, у него появилась возможность выговориться за всю прошлую свою жизнь. Очень быстро освоившись в интернет журнальных просторах, Димка постоянно писал, извергая теории, находя в подтверждение изречения великих. Он обзавёлся множеством читателей, дискутируя на самые злободневные темы. Она тоже входила в круг почитателей его журнала. С регулярностью просматривала появляющиеся там записи, но не поспевала за полётом  неугомонной мысли, он всегда сильно опережал её. Постепенно она сдалась и читала только то, что могла, перестав расстраиваться по поводу своей мыслительной нерасторопности.

Совсем недавно она пробежала глазами его размышление о «бездушном времени»:

«Никто не существует отдельно, обособленно от своего времени, бессознательно проводя и претворяя его идеи в жизнь. Всё взаимосвязано. Счастлив тот, кто умеет абстрагироваться и различать, кто умеет видеть свою подчинённость и несамостоятельность. Это первый шаг. У такого человека есть возможность смотреть открытыми глазами на то, что происходит в нём и в мире.

Нынче человечество не может, как раньше, спокойно посапывать в мирке своих маленьких ценностей. Теперь время изменилось, энергия времени стала другой. Просто многие не хотят себе признаваться в назревшем вызове, многим легче считать, что землетрясение – временное явление или обойдёт их жизнь стороной. Я уверен, что большинство людей понимают, как обстоят дела на самом деле, что все отнюдь не глупы или  слепы настолько, что не ведают, что творят, за что держатся, что созидают на своём пути, хотя эгоцентрическое сознание теперь и доходит до своего предела. Дело в том, что многие даже способны с тобой обсуждать подобные проблемы, могут поговорить о пагубности господствующей идеологии общества, о её разрушительном воздействии, но после они вернутся к прежней жизни и будут продолжать поддерживать её по инерции, поскольку повязаны в ней, отождествлены с ней и не видят иного пути, хотя подсознательно чувствуют, что мир в современном состоянии долго уже не сохранится…  

Люди удивительно порой наивны и безответственны…»

 

— Что ты сейчас пишешь? – поинтересовалась она, указывая на открытый ноутбук, отрываясь от чая. Она наверняка отвлекала друга от очередной статьи своими проблемами. Ей стало неудобно.

— Так, разглагольствую на вольные темы, как обычно! – воскликнул он. – Хочешь почитать?

Она сразу согласилась:

«Мало того, что современный мир нивелировал человека, превратил его в винтик, не оставляя ему времени на осознавание, он пошёл ещё дальше: он сделал из народов массы. Постепенно, с 18 века стал появляться некий массовый индивид, которым легко управлять. Массовый индивид, финансы и информационный поток. Это главная триада последних столетий, всё более и более изощряющаяся в своей форме…»

— Но тогда человек позволяет собой управлять… – произнесла она, дочитав неоконченную статью.

— Позволяет, потому что в большинстве своём он хочет подчиняться, он хочет, чтобы им управляли, чтоб его вели, направляли. Он соглашается быть манкуртом с попкорном в руках.

— Да, так проще.

— Человек просто в основе своей ленив, не находишь? Хотя, что парадоксально, заметь: именно лень является двигателем нашего прогресса! Но, в итоге, позволяя собой управлять, человек, таким образом, платит за свои страхи… смотри, вот, например, страх одиночества, основной страх… Бессознательное позволение собой манипулировать, управлять –  один из путей избежать одиночества.

Лера задумалась, словно отстранилась внутренне, отпивая чай, пробуя печенье:

— Кстати, съедобно и не чудовищно!

— Не ожидал, что ты зайдёшь, а то бы припас фирменное из булочной за углом. – Они какое-то время не разговаривали, словно слова разом иссякли, и требовалось время, чтобы резервуар мыслей вновь наполнился.

 

Она морально восстанавливалась, пока общалась с Димкой. Она вышла от него успокоенная, умиротворённая, тихая. Время в компании друга летело слишком быстро, она опоздала на рынок и в нерешительности остановилась, не зная, куда идти. Начинался дождь, она раскрыла зонт, и вскоре он забарабанил по тканевой крыше с усилием, словно желая пробить защитный панцирь. Она заскочила в подворотню и смотрела на тяжёлые капли, бьющие в асфальт, отскакивающие и вновь летящие на землю, рисующие зигзагообразную траекторию, создающие бегущие реки на мостовых. Ливень оказался затяжным, холодным, он не сдавался, и ей пришлось надолго подружиться с каменной аркой. Она невольно перебирала в памяти произошедший разговор, то и дело возвращаясь к теме одиночества, будто олицетворенного в этой арке и в ней, отрезанной от мира стеной проливного дождя, особенно теперь, когда Sophie вскоре уедет.

 

Они встречались теперь довольно редко все втроём, Sophie, Ольга и она. Время обычно не позволяло, не совпадало, не синхронизировалось, но сегодня они сумели собраться у Sophie, и для этого был повод.

— Муж уже уехал, теперь вот я… – Красивая улыбка сияла на губах подруги. Она обвела рукой комнату, где стояли собранные чемоданы, а оставшаяся мебель была накрыта чехлами, предвещающими только долгое пыльное забвение. – Не верится, но, кажется, навсегда…

— Но вы же квартиру не продаёте? – уверенно по-хозяйски спросила Ольга.

— Пока нет, но всё может быть, – пожала плечами Sophie. – Хотя в Николаевске цены на недвижимость неадекватно низкие…

Хозяйка пригласила подруг пройти в просторную комнату, отдающую грустным концом одной из длинных глав её жизни. Лера давно знала, что Sophie скоро уедет, они дружили словно ближе, общались чаще, негласно оставляя Ольгу на периферии, меньше посвящая в свои дела. Муж  Sophie нашёл работу сначала в Москве, затем за границей. Теперь вызывал жену к себе, и Sophie уже около месяца находилась на тонкой грани нового и старого, острого неизвестного и растаявшего прошлого, как и Лера шесть лет тому назад, может быть, даже на  более жёсткой грани, поскольку на столе лежала виза и билет за границу в один конец, определивший дату отъезда, которая стремительно приближалась с каждым днём.

— Ты счастлива наконец? – спросила её Лера, помня всю эпопею неуверенности и сомнений подруги, колебаний, граничащих с мнительностью, во время долгих странствий мужа в поисках работы, которой в Николаевске почти не было.

— Не знаю, – ответила та. – Сначала, как только узнала, что уеду, да, а после… мне совсем не захотелось никуда ехать, я привыкла к здешней жизни, мне будет сильно её не хватать… – Sophie предложила вина, они устроились за небольшим столом, сбросив с него и кресел накидки.

— Кстати, я договорилась с директором в школе, Лера. Она тебя ждёт на собеседование.

— Спасибо, Sophie! – улыбнулась в ответ Лера. – Не представляю, как работать в школе!

— Дорогая, ты не представляла, как заниматься репетиторством, пока я тебе не прислала учеников! – засмеялась подруга. – Справишься и со школой. Завтра в десять, запиши себе. Директриса приятная, думаю, вы найдёте общий язык, она любит французский.

— Спасибо! – Лера записала себе время и адрес. Sophie работала преподавателем французского в общеобразовательной школе, но теперь место освобождалось… Честно говоря, она оказывалась доброй феей в жизни Леры: начала рекомендовать её в качестве опытного репетитора, привела её в журнал и теперь хотела устроить на своё место учителя.

— Зачем ты навязываешь ей проблемы? Она прекрасно живёт, ни в чём не нуждается! – не унималась Ольга. – Одни нервы и никакой денежной компенсации! Только морока и ответственность!

— Она сама решит, Оля! – Не сдавалась Sophie, которая дорожила своим гордым званием учителя. Они заговорили о школе, затем о трудностях переезда и о разных мелочах, свойственных обычной жизни, пока Ольга не объявила, что вот её судьба точно изменилась, наконец, в лучшую по сравнению с грустной перспективой преподавания в обычной школе сторону.

— Как? Отчего ты молчишь?

Ольга оживилась, переведя внимание на себя. Она, казалось, совсем не замечала собственного оттеснения, или делала вид, или её это совершенно устраивало, не трогало и не обижало. Sophie в шутку называла её «толстокожей». Хотя, скорее всего, она просто немного сочувственно и с жалостью рассматривала излишнюю филантропию своих подруг, расценивая её как пережиток прошедшей социалистической эпохи. Леру она совсем плохо понимала. Зачем подруга работает? Отчего не наслаждается жизнью, находясь за спиной надёжного мужа? А теперь ещё и в школу залезает?

— Я начну работать на новом месте, в газете Марникова «Николаевск today[1]», через полтора месяца, но сначала я уеду в отпуск, отдохну, а потом уже с новыми силами примусь за работу.

— Противная газетёнка! – воскликнула Sophie. – Тебе станет стыдно, что ты с ней сотрудничаешь, Оля!

— Ничуть! – Подруга не унималась и принялась расхваливать прелести своей новой работы, только подруг они не убеждали. – Поздравьте меня лучше!

С Ольгой они познакомились в журнале, куда Лера начала писать статьи по рекомендации всё той же Sophie, но подруга всё время жаловалась на рутину, сокрушалась мизерной зарплате и не переставала искать что-нибудь ещё, «более живое», пока случайно не познакомилась с главным редактором местной новостной газеты, неким господином Марниковым, который и пригласил её перейти работать к нему. В итоге подругам ничего не оставалось, как поздравить Ольгу «с повышением».

Вскоре им наскучило сидеть в пустой квартире, они отправились прогуляться, затем  – в кафе. Лера знала, что отъезд Sophie сильно повлияет на её жизнь, словно отрежет огромную часть её воздушного пространства, но судьба всегда  устраивала всё по своему разумению, никого не спросив, ни с кем не посоветовавшись.

[1] Сегодня (пер. с англ.).