Часть I. 2

Однажды ей удалось затащить Димку в понравившееся кафе. Он огляделся по сторонам со знанием дела и кивнул одобрительно.

— Я рада, что тебе понравилось! – успокоилась она, но поспешно: Димка ещё только собрался приняться за «справедливую критику».

— Маловато, конечно, пространства! Но приятно! Эксперимент столичной жизни в нашем захолустье! Смело! Интересно, надолго ли их хватит? – произнёс друг, с серьёзным видом открывая и просматривая меню.

— Брось ворчать! Может быть, его открыли специально для меня! – чуть не обиделась Лера, ожидая совершенно противоположной реакции.

— Для тебя? – Димка ехидно посмотрел на подругу. – Да, очень возможно! А вот с чаем здесь неважно! – резюмировал он своё изучение меню.

Лера знала пристрастие своего друга к чаю. Чайная традиция, церемонии, способы заваривания. Димка разбирался в этом, будто всю жизнь прожил в Китае или Японии.

— Нельзя пить чай наспех, Лера! Его надо вкушать! – Как будто в современном мире на подобные ритуалы оставались силы и время! Но Лера кивала, соглашалась, понимала, что он прав, с удовольствием слушая его тирады об отличиях белого, зелёного, синего, красного, чёрного чая. Он мог рассказывать о способах его изготовления, о том, для какого чая когда и какие листочки надо собирать, мог описывать, как  эти листочки свернутся в зависимости от способа их обработки и как позже они раскроются, развернутся в чайнике, отдавая свой удивительный вкус будущему напитку. Он рассказывал заразительно и осязаемо, тонко, зримо.

— Правильно заваренный чай, как настоящее вино, имеет своё предвкусие, вкус и послевкусие. Его надо уметь пить, чувствовать и понимать его философию.

Лера с наслаждением в его присутствии погружалась в тайны мира чая, наблюдала причудливый вензель пара, вдыхала чудесный терпкий аромат, познавала отличие традиций, открывала тайну японского сада, петляющей дорогой мироздания ведущего к заповедной беседке и медитации чайной церемонии. Её увлекала Димкина манера интересоваться каждым моментом, подмечать мелочи, столь легко ускользающие от обычного восприятия. Он называл это «быть осознанным» или «перестать спать».

— Неужели ты присутствуешь всегда, не отвлекаешься, не совершаешь автоматически каких-либо действий? – поражалась она, недоверчиво поглядывая на приятеля.

— Да конечно же, нет! Это непросто. Осознанность – это, в первую очередь, внимательность, чуткость, честность к себе, к миру, а не бегство от себя, от жизни путём хитроумных уловок ума или праздных прозябаний и самопотаканий. Быть здесь и сейчас –разве это так уж невозможно, запредельно? Видеть, наблюдать, как действует ум, что от этого происходит, созидание или разрушение… но 99 процентов жизни проходит мимо, потонув в механике и погрязнув в наезженной колее!

Иногда Димка начинал говорить странные для неё вещи. Конечно, она не осознавала себя до такой степени.

Равнодушие Димки к кафе длилось только до тех пор, пока он не всмотрелся в изображение пейзажа на стене.

— Тебе не становится страшно, когда ты на него смотришь? – перехватила его взгляд Лера.

— Нет, напротив… – протянул он. – Интересное, красивое место…

— Очень. Только так и манит к себе…

— Придумываешь! Оно где-то недалеко отсюда, мне кажется: речка, очень характерная петля… может, и усадьба сохранилась. Надо поискать, уж очень красиво!

 

Кафе стало ей нравиться всё больше и больше. Заходила она туда часто, когда возвращалась после уроков. Один и тот же столик у окна и чай, книга, когда посетителей случалось мало. Хочется признаться, она обожала бумажные издания. Электронный формат изменял некое коренное представление о книге, ломая привычный многовековой образ. В её представлении терялся традиционный дух книги, её величие, её избранность, её уникальность, непреходящая ценность, уступая место простому обезличенному потоку информации, который легко путался теперь со знанием. Происходящее упрощение формы, традиции, утилитаризм современности, нарождение массовой псевдокультуры, умноженной на бешеный ритм и огрубление вкуса, неспособного адаптироваться и переварить обрушивающийся шквал идей и знаков – она видела в этой тенденции признаки  вырождения. Любой взявший в руки кисть именовал себя живописцем, любой умеющий связать два слова отрицал в себе графоманство и претендовал на литературные премии… Общедоступность всего и вся в условиях падения уровня образованности, воспитания, нравственности  может быть чудовищна, особенно когда она оказывается преломлённой в душе неразвитой, нечуткой, не способной различать. Человеческий мозг может обработать определённое количество информации, осмыслить её за определённое время, всё остальное, тот поток, лавиной идущий сверх, не осознаётся, проникает напрямую в подсознание – и в современном мире возникает безумие, безумие  и хаос претендующих на высшее значение, но совершенно пустых образов. Постмодернизм, или, другими словами, стирание смыслов. Она понимала, как легко теперь затеряться, запутаться, если упустить из виду ретроспективу, как ориентир, критерий, если перестать помнить.

Она обожала шорох переворачиваемой страницы и простой печатный текст, тактильное ощущение чуть шершавой бумаги и улыбалась себе, замечая, как  и в области книг, не только искусства, в ней просыпался печальный рутинёр слегка романтического уклона. Читала она избранно, всё подряд – никогда. Каждая новая книга приходила своим особенным путём: то через случайно брошенный взгляд, то по наитию, то через ассоциации; каждая занимала своё неповторимое место, становилась её, Лериным открытием, но, в первую очередь, открытием самой себя. Каждая приходила вовремя, в нужный момент, помогала найти ответ на волнующий вопрос. Появление той или иной книги в своей жизни Лера относила порой к разряду мистики.

Она любила литературу со сложным психологическим сюжетом, размышлением, ту, что не забудется завтра, а скорее, наоборот, заставит не раз к себе возвратиться. Она обожала слово «познание», и этим, несомненно, определялся спектр книг, что могли привлечь её внимание.

Чтение в тихом кафе восторгало её, распахивало невидимую дверь, позволяло свободно выйти из привычного образа себя, читать более сосредоточенно и легко, не оглядываясь, не опасаясь, что кто-то вдруг, ни с того ни с сего, нарушит идиллию банальным вторжением. Эти вторжения могли прервать надолго, они рвали впечатление от повествования или варварскими комментариями, или неуместными замечаниями, или нелепым вопросом, взглядом. Зачем?

Последнее время она перестала ощущать себя спокойно в собственном доме, ей каждый раз хотелось из него уйти. Кафе стало находкой, пристанищем, убежищем. Здесь никто не вторгался в её владения, она отвлекалась, когда хотела, закрывала книгу, чтобы обдумать ту или иную мысль, когда требовалось, и постепенно кафе в бежево-шоколадном вкусном цвете стало для неё одним из любимых мест. Изображение русского пейзажа продолжало будоражить воображение, стоило лишь скользнуть взглядом по его штукатурной поверхности. Казалось, оно существовало здесь всегда, но было чем-то вроде нарисованного очага в каморке папы Карло, возможно, случайно найденное и отреставрированное. Казалось, за его плоскостью должно скрываться нечто чудесное, красивое, глубокое, нетривиальное, живое. Однажды она подошла к нему и внимательно стала рассматривать малейшие детали. Фотографическая точность и скрупулёзность росписи поражали: видимо, немало часов провёл автор за своим творением, прежде чем фреска приобрела окончательные очертания и присущую ей лёгкую, весёлую игру цвета. Тщательно были выписаны крошечные окошечки и колонны усадебки на холме, с нескрываемой любовью проработаны цветы, бегущая в неизвестность вода. Может, Димка и прав, что это Нежинка из какого-нибудь 19 века. Но сколько бы она ни смотрела, припомнить, откуда ей известно это место и именно этот ракурс, будто бы она сама стояла там и смотрела вниз, было не под силу: память всякий раз отказывалась помогать.

Zanni с ноутбуком появлялся теперь редко, зато она сама взяла привычку таскать с собой свой, умудряясь работать. Она договорилась написать статью для одного местного научного журнала об особенности психологии перевода с одного языка на другой, и заметки для будущей статьи прекрасно получались у неё за любимым столиком. Раньше волшебным местом была кухня, где стоял круглый стол и всегда горячий чайник, теперь – круглый столик в кафе… Одно время она ходила писать свои статьи в библиотеку, где работал Димка, но там возникли определённые непредвиденные и отчасти глупые сложности, поэтому теперь можно было с уверенностью сказать, что уютное кафе открылось вовремя и кстати.

На месте исчезнувшего Zanni появились новые очень характерные персонажи современного театра жизни, который виделся ей площадным, написанным крупными зримыми масками, безнюансным, как, впрочем, и подобает commedia dell’arte. Перед ней являлись совершенно новые маски, которые трудно было соотнести с классическими, известными, привычными. Что же, у каждого времени свои герои. Её интересовало: откуда они считывали свои недавно появившиеся роли? Отчего играли столь точно, метко и всегда попадали в новейший образ? Кто вдохновлял их, служил источником, кто был их режиссёром? Ей казалось, что в современных пьесах commedia dell’arte, в отличие от классической постановки, непременно присутствовал режиссёр, направляющий, создающий, лепящий нужный ему типаж. Любое стихийно возникшее действо рано или поздно обретает своего поводыря. Любой ведомый инстинктивно ищет себе водителя. Если же брать тех, кто забредал в её кафе довольно регулярно, то их, при беглом, но внимательном взгляде, можно было бы назвать новоиспечёнными Лелио и Изабеллами, которые по дороге времени растеряли все исконно присущие им глубокие романтические черты. Эти пары стали очень популярны в новом спектакле, и, конечно, их то и дело вызывали на бис. Она могла бы говорить обо многих новых масках, значительно более ярких и весомых, даже главных, просто появляющиеся Лелио и Изабеллы бессознательно были для неё актуальнее остальных, ибо ничто так не бросается в глаза, как то, что остро и важно в данный момент для нас самих. Она всякий раз пыталась понять, что же связывает вместе этих людей, между которыми стояло, казалось, всё, кроме любви, ради которой они встретились…

 

Часто ей очень хотелось вспомнить себя в тот самый момент, когда она   решила зайти в своё кафе – и не могла: столько раз проходила мимо, а тут вдруг зашла. Некий момент Х. Бывают в жизни  переломные моменты, начиная с которых жизнь течёт по-другому.  Так случилось, когда она перепутала время лекции испанского и французского, стрелки её жизни пошли, казалось, по параллельному пути; так случилось, когда она «случайно» наступила на ногу будущему мужу… В эти хитрые моменты что-то переключается, меняются частоты звучания нашей жизни, неслышный магический щелчок, и включается новый алгоритм действий, а мы  часто даже не подозреваем, что в этот миг решается наша судьба, нами или кем-то за нас… Вот и это кафе стало новой страницей в её жизни, по крайней мере, это ощущение не покидало.

Лера подвинула чашку с чаем поближе, пригубила, посмотрела в окно. Прохожие, машины держали свой путь. «Как хорошо, что у меня есть возможность хотя бы на чуть-чуть остановить  свой бег, отпустить суету и понаблюдать, да что там, просто побыть наедине с собой!» – подумалось ей. Вот  ноутбук включён, теперь пора открывать нужный файл, сосредоточиться, пробежаться по статье, большая часть которой уже написана. Мобильный… Идиллия прерывается… Кто же это? Впредь надо его отключать. Ученики. Завтра? Хорошо, перенесём на час. Итак, статья. Перечитав написанное, она осталась довольной, внесла несколько исправлений, уточнила формулировки. За всю жизнь ей довелось сделать переводы множества статей, отрывков, а так же одной, но весьма объёмной книги.  Тогда она жила ещё в Петербурге… Книга была недавно издана небольшим тиражом. Маленькая профессиональная победа! Удалось даже её отпраздновать бокалом шампанского со знакомыми филологами, съездив домой в родной город. Это было… да, совсем перед  Новым годом. Заодно повидала старых друзей. Они встретились в «Жили-были» на Невском и пили шампанское. Пожалуй, от всей души в последний раз радовалась она именно тогда, держа книжку, где было указано её имя, радовалась за свой успех, за книгу, которая, наконец, увидела свет. Но по возвращении, в Новогоднюю ночь, её любимый праздник, к которому, несомненно, прикоснулось Чудо, в этот раз не получилось ничего волшебного: обычное застолье, которое всегда приводило её в уныние и превращало  празднование в скучное, безликое мероприятие. Герман повёл её в малознакомую компанию сотрудников, накануне приехавшую к ним в «экзотический городок» по неотложным делам. Что за важные дела могли возникнуть в новогодне-рождественские каникулы, муж её не посвятил, хотя она и не настаивала. Похоже, это была очередная комиссия для проверки строительства, участники которой постоянно вслух высказывали сомнения, что Николаевск вообще годится для проживания. По столичным меркам. В итоге, кроме негативных отзывов про сервис и прочей болтовни на абстрактные темы, Лере пришлось стать участницей нелепых викторин, шарад, выслушивать пошлый высокомерный бред, который уверенно претендовал на тонкий юмор. Зачем? Ей было невыразимо тоскливо и гадко на душе, но уйти она не могла из уважения к мужу, который легко находил общий язык со всеми, везде чувствовал себя в своей тарелке и называл это «даром коммуникабельности». Она улыбалась и старалась изо всех сил играть навязанную ей роль, но в какой-то момент очередная несправедливая ядовитая насмешка над провинцией и её жителями вызвала в ней настолько резкий протест, что она, к своему сожалению, не сумела сдержаться. Собравшиеся выслушали её защитную (отнюдь не новогоднюю) речь с нескрываемым интересом, но, скорее, не к тому, что она говорила, а к тому, что она вообще говорит что-то несовпадающее с основной точкой зрения. Произошла заминка в стереотипном сценарии. Повисла неестественная тишина. И сквозь неё она расслышала презрительный шёпот удивления, даже разочарования: «А она что, местная?» Ситуация складывалась нелепо и глупо. Она искренне не знала, что ей делать. К тому же запал иссяк, и сил продолжать оборону больше не было. Она уже жалела, что выступила. Лишь только после к ней на ум пришла известная библейская истина… Но тогда же произошло нечто, что её поразило гораздо больше, чем нелепая стычка: она впервые почувствовала, что Герману за неё стыдно…

Лучше бы остались дома с Никой или у Романа с Hélène. Чужой город. Чужой город? Почти шесть лет они здесь живут, и для Германа он до сих пор остаётся чужим! Что делает нас чужими или близкими, хорошо знакомыми? Мы сами! Она не запомнила ни одного лица с той вечеринки, ничего, кроме самой новогодней ночи, когда они, поругавшись, возвращались домой, лунной, морозной, звёздной… На этом пути она загадала желание, глядя на смеющееся мерцание звёзд, всем своим существом загадала вырваться из пустоты… и звёзды подмигнули ей в ответ. Пустота… Лера вновь сосредоточилась на экране ноутбука. Хватит жалеть себя, надо работать.

 

Стояло утро. Июнь ещё не начался. Отчуждённостью и холодом веяло отовсюду. Нежинка неприветливо отворачивалась от порывов ветра, гнавшего с севера мрачные тяжёлые тучи. Лера стояла на набережной, крепко ухватившись за ограждение, чтобы невзначай не унестись вместе с воздушным властелином в тёплые края, хотя так хотелось… на блуждающем воздухе, разносимом ветром во все стороны, – вспомнилась ей вольная парафраза из Догена. От себя не убежишь. Прохожие шествовали мимо и ворчали на леденящее душу межсезонье. Вода в речке билась огромными волнами о стены, в которые была заточена волей человека, и брызги то и дело долетали до Леры, но та не трогалась с места и продолжала смотреть на разбушевавшиеся стихии. Они вдохновляли её, резонировали с ней, а не пугали. Она вышла из дома специально пораньше – до урока оставался целый час.

Она не видела, не понимала, что могла бы сделать в сложившейся ситуации. Заложница. Словно она сама себя своими же руками сделала заложницей. Сама надула свой ветер и бьётся теперь закованная в граните, не видя своего пути. Она его потеряла: в тот ли момент в Новогоднюю ночь… или ещё раньше… Когда теряется ощущение пути, наступает пустота. Для неё давно наступила пустота, в несколько этапов, в несколько прыжков. Пора идти. Она оторвалась от ограждения и пошла по набережной. Пешая прогулка поможет успеть вовремя и развеяться от тяжёлых неповоротливых мыслей. Неужели она тогда ошиблась и все эти годы жила этой ошибкой? Она не хотела верить. Полгода не хотела верить. Ветер точно волк выл на свою луну, вот-вот мог пойти дождь, а она не взяла с собой зонта. Терялась старая питерская привычка всегда таскать с собой зонт. Надо её немедленно возвращать! Но, к счастью, зонт так и не потребовался: к вечеру ветер стих, а вместе с ним и на душе стало легче. Она чувствовала себя разбитой и вымотанной. Ученики в преддверии лета совершенно не интересовались учёбой. Родители силой загоняли их за парту, но получались лишь внешние потуги, молодая душа рвалась на свободу. Домой ей не хотелось. Она улыбнулась, вспомнив о чашке горячего чая в кафе.

Кафе было пустынным, почти никто не заходил. Обычно она никогда и не смотрела на входящих, только не в этот раз, когда вдруг вошёл Он. Она сразу  не поняла, что это именно Он вошёл, огляделся, скользнул взглядом по сидящим, в том числе и по ней, изумлённой и ошеломлённой неожиданностью  Его появления.  Она ничего не произнесла, просто отвела и опустила глаза. Потом, как бы невзначай, опять подняла, заметила Его замешательство, поняла, что Он кого-то ищет. И тут, то ли по лёгкому движению Его руки, то ли по наклону головы, то ли по стремительности Его образа в целом, по слегка гордому полупрофилю, как по данному ей знаку, как по внутренней волшебной книге, она прочитала и окончательно узнала свою Мечту, и задохнулась от волнения, от внезапной парализующей растерянности. Поразительно, что никто вокруг неё не обращал на Него ни малейшего внимания. Создавалось впечатление, будто мир вокруг безразличен, индифферентен, живёт отдельной от неё жизнью, что он отнюдь не разделяет её чувств, не стремится помочь, окликнуть Героя, подыграть, видя её смущение. Часы остановились. Всё смешалось. Она грезит наяву?… Только… Он вышел так же неожиданно, как появился, зашёл из ниоткуда, ушёл в никуда. И, может быть, это был единственный раз, когда она Его видела вот так, запросто, перед собой, так близко, хотя и так далеко, в то же самое время. Она сидела и не знала, что ей делать: бежать вслед за Ним, – только они незнакомы; оставаться сидеть и делать вид, что ничего не произошло, – только разве это теперь так?

 

Дом, где они жили, располагался в совсем заброшенном саду, которого долго не касалась рука человека. Черёмуха, сирень, дикие груши и жасмин. Ароматные заросли. Прямо в окна заглядывали клёны. Когда случался сильный шторм, они ударяли по стёклам своими большими лапами, словно прося о помощи, и она всегда мысленно была с ними, обнимала их, будто своим объятием могла уберечь, спрятать, укрыть от непогоды. Ей казалось, они дружили.

— Ты же знаешь, я не люблю готовить! – говорила она Герману, ставя перед ним тарелку.

— Но получается так вкусно! – отвечал он.

Ника ворочала своей миской, изредка поднимая довольную мордочку, посматривая с благодарностью на хозяйку.

— У тебя завтра ученики?

— Да, в три, – проговорила она.

— Когда будешь дома?

— Думаю зайти в кафе, знаешь, там, рядом с Гостиным двором, открыли замечательное кафе, уютное и тихое, возьму ноутбук, допишу статью. Раз ты спрашиваешь, значит, будешь поздно?

— Не раньше десяти. Не люблю кафе, как ты там можешь сидеть…

— Мне в этом особенно нравится… Я до урока с Никой погуляю…

— Да. Да. – Но его уже не было с ней. Мысль так стремительна в своём хаотичном полёте, если она хозяйка, а внимание становится так рассеяно, как только почувствует послабление после долгой концентрации в течение дня…

 

Урок прошёл удачно. Она придумала свою методику преподавания, с музыкой, песнями, стихами, она объединила изучение французского языка на основе литературы. Ей интересно было работать с детьми; возникающая на уроках живая, лёгкая атмосфера вдохновляла всех: детей, её и, главное, родителей, поэтому обучение приносило плоды. Она сотрудничала с одной школой эстетического воспитания и была очень рада, что в эпоху тотальной, в чём-то даже шизофренической, устремлённости к английскому языку находились родители, понимающие, что кроме практичного знания английского существует ещё и ряд других языков, которые просто полезно знать для развития и воспитания. Она сама, видя, насколько сильно французский обостряет, утоньшает вкус и внутреннее содержание ребёнка, всей душой старалась раскрыть все положительные стороны предмета, и ей это удавалось. Дивидендов подобная деятельность приносила немного, но, кроме этого, она делала маленькие переводы через Интернет и теперь писала статьи. Основным кормильцем в их семье  был Герман. Он работал много, успешно, отчего семья не нуждалась, словом, всё у них действительно было хорошо…

 

Урок прошёл удачно. Май медленно, но уверенно заканчивался, занятия сворачивались до нового учебного года, оставалось несколько частных учеников на лето из тех, кто никуда не уезжал, и статья, которую надо было, наконец, оформить в надлежащем виде. На улице стоял очередной холодный день, а она, не взглянув, на термометр, надела лёгкий плащ. Всё так же дул неприятный пронзительный северный ветер. Лера предвкушала горячий чай, открытый для работы ноутбук и атмосферу тихого кафе. Она вдруг вздрогнула и остановилась, вспомнив, что случилось с ней там в последний раз: она увидела его. Казалось, это было уже так давно и совсем не с ней, но всё же человек, которого она случайно встретила в кафе, сильно отличался от местных жителей. Он походил, скорее, на приехавшего из крупного города, он невольно носил в себе, в своих манерах, в своём облике тонкий признак принадлежности к некоему другому сообществу, отпечаток другой среды. Без привкуса снобизма Гериных коллег, он был просто другим, естественно, непринуждённо, не наигранно. Проездом или переехавший недавно сюда, как и она, не успевший растерять дух, что напитал его прежде. К тому же он сильно кого-то напоминал ей. Только… Только сердце всякий раз начинало отчаянно биться, выпрыгивать из груди при одном лишь смутном желании возможной новой встречи. Однажды она поймала себя на мысли, что идя по городу, невольно разглядывает прохожих в надежде увидеть его. Она одёргивала себя почему-то, смущалась, но глаза не слушались и вновь искали. Напрасно. Она толкнула знакомую дверь, вошла, уселась на своё место у окна, скинула плащ, улыбнулась подошедшему официанту и заказала себе кофе. Она расположилась поудобнее, достала ноутбук. Итак, поразим издателя, а потом и читателя своей эрудицией… Дыхание её на мгновение остановилось: она вновь увидела его, встающего и направляющегося к выходу. Опять этот взгляд поверх неё, мгновение и он растворился в пространстве так быстро, что ей даже показалось, будто она бредит… но стул, на котором Он сидел, был всё ещё отодвинут, и официант только-только подошёл, чтобы забрать счёт. Она почувствовала, как подул прохладный, но задорный ветер нарастающей интриги, закружил салфетки со столов, заставляя тонко звенеть чайные ложки на фарфоровых блюдцах, задувая горящие декоративные свечи в наступающих сумерках…

Она обхватила голову руками, закрыла глаза… а если бы она пришла раньше?

 

Урок прошёл удачно. Она схватила свои вещи и побежала в сторону кафе. Весь путь казался очень длинным, даже незнакомым, она чувствовала, что нервничает. Дверь была  другая, словно чужая, интерьер чужой, в нерешительности она даже остановилась на пороге: нет, нет, вот вроде бы те же шторы, столики круглые, да нет же, всё в порядке, просто она нервничает и только. Она села, скинула плащ и застыла: изображение пейзажа на стене исчезло. Вместо него висела картина с видом на Падую, тоже жаркое лето, только романтика и чувство другие, чужие. Лера не верила своим глазам. Что могло случиться? Ничего не понимая, она обратилась к подошедшему официанту:

— У вас на стене была старинная фреска…

— Фреска? – поразился молодой человек. – Нет, никогда не было!

—  Разве… Не может быть! – пробормотала растерянная Лера. – Мне чай, просто чай.

— Да. Что-нибудь ещё?

— Нет, спасибо… – она удивилась, как незаметно сроднилась с образом на стене, как перестала бояться её притяжения, и теперь словно лишилась настоящего близкого друга, манящего в таинственное пространство.

Часть I. 3.