«Зимняя сказка» У. Шекспир. На пороге театра

Зимняя сказка

Зимняя сказка

Идут века. Не иссякает интерес к творчеству известнейшего английского драматурга, великого классика, родоначальника классического английского языка, даже сама личность которого и притягательна, и загадочна, вызывая споры и разночтения. Конечно же я говорю о Шекспире! Вновь и вновь различные театры ставят его произведения, ищут новые формы выражения, созвучные времени, талантливо или бесталанно, новаторски или классически, привнося в источник искру своего режиссёрско-актёрского «я», и каждая из этих постановок находит своего зрителя, свои восхищения, свою критику. Вкусов – бесчисленное множество. Часто при встрече с разными трактовками одной и той же пьесы интересно их сравнивать, соотносить между собой. Как мнения. Как возможности. Особенно, если речь идёт о произведениях понравившихся. Так в моей жизни внезапно появилось сразу три «Зимних сказки», в то время как ещё пару месяцев назад я и не подозревала о существовании у Шекспира подобной пьесы. Всему рано или поздно приходится учиться, к тому же постигать мир литературной драмы можно бесконечно: слишком он огромен и глубок, чем и привлекателен.

Началось всё с того, что я, просматривая афишу Молодёжного Театра в Санкт-Петербурге, натолкнулась на незнакомое название, и оно мне очень понравилось своей недвусмысленной простотой: «Зимняя сказка». Признаюсь, зима часто ассоциируется у меня со сказкой: тут и непреходящая мистерия Рождества и Нового Года, лохматого белого снега и ярящего мороза, тишины и задумчивости, где сокрыто таинство самого короткого дня – врат подземного царства, сквозь которые каждый год суждено проходить человеку на пути к возрождающемуся внутреннему свету. Зима – пора неминуемого погружения в себя. Это долгие минуты кажущегося сна, кажущегося бездействия: видимое замирает, застывает, замолкает. Вместо него просыпается и бурлит подземная жизнь, подсознательная, спрятанная от постороннего неловкого глаза, и создаётся впечатление, будто под слоем земли и снега в могучих кузницах куётся сама вековая Мудрость. Поэтому-то вокруг всё и окутано бесконечной, белой тайной…

Я сразу же заинтересовалась и не преминула взять билет. Меня привлекала вырисовавшаяся интрига: придя на спектакль, я знала лишь красивое название и то, что будет разыграна одна из поздних шекспировских пьес. Но действие тотчас захватило воображение, а заявленная сказка не состоялась с первых же сцен, разжигая тем самым удивление и любопытство. Прыжок в трагедию был совершён резко и бесповоротно. Зритель успевал только вздохнуть, как его дыхание перехватывало. При всей несложности фабулы, пьеса легко, играючи вдруг объединила всю мощь человеческих чувств, страстей. Казалось, по ходу развития сюжета невозможно будет продолжать усиливать возникшее ещё в самом начале напряжённое внутреннее звучание, крик натянутой душевной струны. Накал безусловно состоялся и был ярким, пронзительным, необъятным. А внимание зрителя подчинялось, становилось гибким, совсем пластилиновым, ввергаясь в тот самый катарсис, воспетый ещё Аристотелем, как в бездонную пучину. Сопереживание было сильным и неминуемым.

Зимняя сказка. Молодёжный театр

Зимняя сказка. Молодёжный театр

Стоит отметить, что малая сцена Молодёжного театра устроена очень оригинально. Она расположена на расстоянии вытянутой руки от зрителя. Небольшой зрительный зал как бы её обхватывает и получается, что подмостки находятся внизу, на полу театра, из-за чего создаётся впечатление, что происходящее на сцене неотрывно связано со смотрящим, это даёт дополнительный сильно воздействующий эффект: сознание зрителя не воспринимает спектакль как что-то отдельное от себя, легко вовлекаясь в игру.

Первое действие спектакля рассказывает историю короля Леонта, раскрывает его могучий, ревнивый, гордый, непреклонный нрав. Думаю, этот нрав и является главным героем пьесы, именно он подвергается испытанию и… не выдерживает его, ломая, сокрушая всё вокруг: счастливый семейный уклад, любимую жену, друга. Первое действие – настоящий пожар души короля. Пожар, вспыхнувший в силу ревности, вызвавший безумие и отчаяние. Пожар, одним порывом коварного ветра спаливший некогда незыблемое счастье дотла. Перед зрителем – путь ярчайшей страсти в душе нового Отелло. Беда неизбежна. И если мавр душит свою Дездемону, то свирепый Леонт бросает супругу в темницу, затем прилюдно свершает над ней суд и изгоняет, призвав убить родившегося ребёнка, не веря в то, что это его собственная дочь… Что это как не апофеоз слепой жестокости?!

Гермиона

Гермиона

Но король и сам видится как истинный пленник. Он раб своего чувства, скорее даже его заложник. Вкусив ревность, он уже не может, да и не хочет ей сопротивляться: когда доверие взорвано подозрительностью и мнительностью, душа слепнет, ломается, ожесточается, в ней просыпается смертельно раненый зверь, которому суждено захлебнуться болью, страхом, отчаянием. Тут же, в контраст, перед дьявольской ревностью мужа предстаёт королева, хрупкость, чистота облика которой не подлежат сомнению нам, из зала, но только нам… Как доказать ревнивцу, что ты чиста? Свидетелей нет…

Перевоплощение короля из нежно любящего супруга в неистового ревнивца показано очень ярко. Это акцент не только первого действия, но и всего спектакля, остальное будто вторично и по инерции нанижется на ось несовершённого предательства, столь бездоказательно принятого за правду. Невольно задумываешься, насколько человеческое существо необъятно в мире чувства! Внешне ограниченное линией тела, внутри оно достигает невиданных глубин, низин и высот. Способное воспарить и пасть, свидетельствующее, что жизнь и смерть неразлучны. Сильна сцена символичного танца со Смертью, за ней следишь не отрываясь, а где-то в сердце в этот миг трепещет надежда, что беззащитность младенца отрезвит ненависть отца, пробудит его, но тщетно. Это тончайший момент, это абсолютная находка спектакля. И именно тогда чувствуешь, что раскаяние ещё будет… запоздало или слишком поздно… Что ж так и случилось!

Я хотела бы отметить, что первая часть создана настолько талантливо, выверена настолько тщательно, а сыграна настолько точно, что веришь в каждый жест, движение, в каждое произнесённое слово. Попадание в образ стопроцентное. Пульсация чувства, его гримаса, его безудежность, его неизмеримость буквально материализовываются в ауре притихшего зала. Мука сломленной испытанием души уплотняет воздух, становится осязаемой, вещественной. Это безусловный успех. Это превосходная игра актёров. Это сила театра.

Стоит ещё отметить, что бушеванию страсти короля противопоставлена скромность декораций, пьеса играется на минимуме декоративных средств – их свободно дорисует воображение зрителя, они не отвлекают, они лишь намекают на своё присутствие, настраивают на нужный для того или иного эпизода лад. Таково было первое действие пьесы. Сильное, смелое, надрывное, пронзительное. Второе же вызвало множество вопросов, и после окончания спектакля волна непонимания, разочарования, ощущение надуманности и несоответствия захлестнула меня.

По дороге домой, чтобы как-то реабилитировать второе действие, я надеялась, что пьеса была Шекспиром банально не окончена  – история знает множество таких примеров, да и понятие «сказки», заявленной в названии, постановка не оправдывала совсем, явившись подлинной трагедией от начала до конца. Выглядело, будто режиссёр не простил Леонту его злодеяние и малодушие, обрёк на вечные муки и домыслил неоконченное произведение на своё усмотрение, только к несчастью второе действие вышло слабым, затянутым, а конец – откровенно нелепым, загасившим всё впечатление от пьесы. Но явное расхождение сюжетной линии и названия не давали покоя моему уму. Так появилась вторая «Зимняя сказка»: внутреннее несогласие со второй частью постановки Молодёжного театра побудило меня обратиться к первоисточнику в тот же вечер. Я жадно скользила по тексту, наслаждаясь тонким шекспировским стилем, поэтический слог которого был полностью удалён из спектакля, и теперь увиденное мною представление напоминало больше широкомасштабный, но умелый пересказ своими словами сложнейшей мысли, выраженной в литературной форме, безусловно, трудной для восприятия со сцены на слух даже в театральных, помогающих восприятию декорациях. Мне удалось, читая, пережить ещё раз ту же историю, только переодетую в классическую форму стиха и рифмы. Велик талант создававшего подобные произведения! Не могу судить о языке оригинала – читала в переводе, но думаю, что особенности речи там не были упущены из вида. Внимание автора к деталям, стилистическим особенностям языка сразу бросились в глаза, как, например, подчёркнутые различия речи образованных героев и простолюдинов. Если одни способны облачить свои слова в стихотворную форму, то другие молвят прозой… Обладание поэтическим даром во все времена возвышало, выделяло человека из толпы, было привилегией духа и образованности, тонкости вкуса.

Конструкция же пьесы проста. Традиционные шекспировские области «высшего» и «низшего» присутствуют здесь очень явно, контрастируя, не смешиваясь, чередуясь. После заявленной драмы первого отделения идёт комедийный фарс, словно стремясь усилить драматизм, или наоборот, нивелировать его жесточайшую реальность. Высший свет сменяется деревней, где чувства проще, где нравы наивнее, искреннее, в сути своей добрее. Накал мгновенно пропадает. Зритель-читатель может выдохнуть, погрузившись в атмосферу незамысловатости и балагурства, а так же окунувшись в праздничные гуляния обычного деревенского жителя. Явлены разные миры, миры не пересекающиеся. Но в пьесе неожиданным образом пересёкшиеся.

Шутовство и балаган деревенского мира вновь перерастают в конце пьесы в высший королевский свет, и подуспокоенное было сердце зрителя вновь подвергается испытанию, но уже необыкновенно счастливого конца. В этом вся удивительная мистерия пьесы: трагедия сменяется комедией, за ними следует счастливый конец. Счастливый конец – столь редкий гость, но ему здесь есть законное оправдание в самом названии! Это же «сказка», где всё возможно, где привычные границы исчезают, как и моё внутреннее несоответствие, возникшее после просмотра спектакля. Чары рассеиваются. Всё встаёт на свои законные места.

Я до сих пор не поняла причины, почему режиссёр-постановщик скомкал, смял, намеренно исказил конец своего спектакля, лишив его достойного завершающего аккорда. Я не поняла замысла. Возможно, вторая часть оказалась ему просто не интересной, возможно, счастливый конец не вязался в его сознании с пьесой Шекспира и виделся банальным завершением столь сильного, многообещающего начала. Не знаю и не хочу судить. Могу лишь от себя сказать, что спектакль крупно проиграл, взяв сразу высокую ноту, не удержавшись на ней, растратив зазря заявленное золото.

Я узнала, что Малый Драматический Театр давно ставит свою версию пьесы и мне захотелось сравнить. Буквально сегодня я попала на спектакль, таким образом мне удалось оценить и этот вариант прочтения пьесы. Так родилась третья «Зимняя сказка».

Зимняя сказка. МДТ.

Зимняя сказка. МДТ.

Сразу бросилась в глаза минималистичность спектакля. При точной передаче литературного текста словно урезалась, упрощалась вся внешняя сторона действа, перенося акцент только на слова, на декламацию. И действие становилось очищенным, лишённым примесей, как бы стерильным, жёстким, совсем утратившим живость и жар чувства. Эмоциональный настрой здесь невольно превращался в интеллектуальный. Переживание — в факт. За счёт этого высокий уровень стиха воспринимался нетрудно, восприятие оказывалось как бы открытым, не отвлекаясь, не распылясь на «мелочи». Все движения, жесты, костюмы и декорации шли в дополнение, располагаясь иерархично, не мешая, будто знали место и не имели права на больший голос. Таким образом, спектакль был чётко и уверенно стилизован, выверен, в этом несомненно была его красота. Холодная. Расчётливая. Нечувственная.

Когда-то возник термин «искусство для искусства», интеллектуальное искусство, как привилегия посвящённых, термин, указывающий на элитарность искусства. В данной постановке несложно было прочитать этот код, символизирующий принадлежность к некоему абстрактному высшему сословию интеллектуала. В противовес же выводился простонародный срез пьесы, о котором я уже упоминала. В эти моменты какая-то часть сухой строгости и «без излишества» проходила, уступая место комедии, сила которой помимо сюжетной линии, подчёркивалась речью, деревенским говором, можно сказать, сельским выговором, специально задуманным режиссёром для своей постановки, – конструктивный ход, послуживший не столько дополнительному утрированию, сколько  некоему приближению спектакля к нашему времени, что вышло удачно, и в целом оправдало некоторые во многом скучные сцены.  Сама эта комедия, фарс, даже гротеск, перенесённый в современную нам плоскость, вносила в действо хотя бы немного простой чистой эмоции и по-настоящему контрастировала с первым отделением, что полностью соответствовало желанию драматурга. В этом огромная заслуга спектакля, сумевшего сохранить довольно значительную часть пьесы, которая при простом прочтении и при своей пасторальной трактовке, как в первой увиденной мною постановке, большей частью не интересна нынешнему зрителю, сильно отличающемуся от зрителя театра Глобус.

Мне как подготовленному зрителю была интересна как раз передача второго действия. Разочарована я не была. Деревенская часть удалась на славу. И удивителен вновь оказался конец: при подробнейшей передаче всего текста и фабулы концовка опять не сошлась с источником!

Отчего не любят счастливый конец? Отчего его боятся? То ли голливудский хэппи-энд набил оскомину и символизирует теперь низкопробный вкус, то ли все ослеплены драмой и не способны внести элемент красивой достойной сказочности в её жестокий ритм? Не знаю. Но и в этом случае сказки не вышло!!! Сказку задавил излишний рационализм прочтения пьесы, холодность и выхолощенность чувства. И если в представлении Молодёжного театра сиял триумф чувств, страсти, ощущения молодости, то в Малом Драматическом чувства просто декламировались со сцены, интеллектуализм представления задавливал их и убивал. Часто таким образом обедняет себя ранняя расчётливая зрелость, отмеряющая себе диапазон страдания и радости и не допускающая пульсирующую настоящую жизнь в свои владения.

Два спектакля. Два стиля. Одна пьеса. С одной стороны, чувственность. С другой, интеллектуализм, рационализм. Будто две крайности, два полюса. Соединив обе трактовки, не получится ли идеальный спектакль?

И в завершение, хочется сказать, что, несмотря ни на что, искусство театра, как зрительное воплощение пьесы, как громкогласый рупор, тем и прекрасно, что всякий раз находится множество новых, непохожих друг на друга путей для осуществления замысла драматурга. Тем более велик драматург, предоставляя невспаханное поле для замысла театрального режиссёра, для создания нового идеального прочтения себя.

Читайте классику! Смотрите классику!

Maria Déco, январь 2015.