Глава 4.

И сам старинный трёхэтажный дом в духе северного модерна, и придуманный Димкой интерьер его крошечной квартирки-студии в мансарде с круглым окном очень нравился Лере. Светлая, чистая, удобная, она была просто и непритязательно отделана, зато собранная там мебель практически вся оказывалась  раритетная. Стол, стулья, кресло, стеллажи для книг, большое зеркало в резной оправе – всё эти предметы Димка приобрёл у старьёвщиков на рынке, а какую-то часть через Интернет. Он сам занимался их реставрацией, собирал, подгонял, шкурил, красил, лакировал, часто просил Леру ему помочь, как «бывшего» художника, и в результате его жилище приобрело ни с чем не сравнимый вид, неповторимую ауру. Он въехал в пустую квартиру, и постепенно она обросла этими предметами, совсем непривычными для пронизанного минималистическим утилитаризмом времени. Даже хозяйка, как-то зашедшая к нему, даже не узнала собственного дома. «В квартире поселился  петербургский дух!» – заметила она, уходя. В ответ Димка просто пожал плечами.

 

Димка смотрел на неё внимательно. Она казалась бледной, отвела глаза.

— Что-то не так? – спросил он.

— Смогла уснуть только под утро.

Он усадил её в резное кресло возле окна, предложил чаю, она вежливо отказалась. Он давно не видел её столь грустной, измученной и в то же время решительной. Иногда она напоминала ему ребус, который невозможно до конца разгадать. Был выходной день. Она шла на рынок и заглянула к нему по пути.

— Ты знаешь, что мешает нам спать? – вдруг спросил он.

Она сразу ответила:

— Мысли. Те, что, как заведённые, бегают по кругу…

— Верно! – Димка обрадовался её ответу. Сегодня у него как раз было противоположное ей настроение. Весёлое, оживлённое лицо его светилось и будто пело. – Так что это были за мысли? – не отставал он. Она задумалась, подыскивая слова, которые никак не хотели собираться в связное предложение. Она действительно не спала, действительно продумала всю ночь, проворочалась, вставала несколько раз, грела чай в темноте, чтобы не разбудить мужа, просто при зажжённой свече.

— Видимо, те мысли, что не успеваешь передумать за день. Они не дают покоя… – наконец произнесла она. Так и было, фейерверк размышлений кружился роем испуганных пчёл и норовил ужалить. Ещё какое-то время назад она легко отмахивалась от их назойливого гудения, но не нынче ночью, когда встала прямая угроза быть ими искусанной.

— Верно! Незавершённые мысли! – Теперь Димка казался очень сосредоточенным. Ей никогда не хватало его серьёзности, вдумчивости, основательности. Она часто сравнивала себя с ним, и невольно бросалась в глаза его устремлённость к глубине и при этом обнажалась её собственная поверхностность суждений, размышлений. Ей всякий раз мешала эмоциональность; излишняя сентиментальность сбивала с толку,  и точно появлялся предел её мышлению, некая грань, дальше которой она не могла идти, а Димке это удавалось, легко, хладнокровно и чётко. – А мысли надо завершать. Что ты хочешь, открытый  гештальт, и он  будет всегда напоминать о себе, требуя внимания. Чем дальше мы уходим от какой-нибудь трудности, отворачиваемся от неё, игнорируем, тем больше вырастает в нас её снежный ком. Представляешь, я тут совсем недавно понял, что совсем не ускорение времени происходит с возрастом!

От воодушевления Димки Лера почувствовала, что проснулась, а друг с нескрываемым энтузиазмом продолжал:

— Помнишь стихи Окуджавы: чем дальше живём мы, тем годы короче… Так вот, всё совсем не так! – Он сделал специально паузу, чтобы его слова как следует уложились в Лериной голове и, удостоверившись нужным ему результатом в нетерпении, коснувшемся её глаз, произнёс: – Просто с годами у каждого из нас накапливаются незавершённые мысли, они расщепляют восприятие, они создают мельтешение ума, который становится неспособным быть спокойным и чистым, открытым, непредвзятым, как в детстве… – Лера ничего не отвечала ему, она слушала. – Это внутреннее время. Оно зависит от человека, и поэтому с ним можно работать. Я не говорю о глобальном времени, частоты которого действительно начинают идти быстрее последние годы. «…Год будет подобен месяцу, месяц будет подобен неделе, неделя будет подобна дню, день будет подобен часу, час будет подобен времени тления головни». Вспомни эсхатологическое изречение Анаса, которое я тебе читал, про Судный день, что не наступит, пока не ускорится время…

 Они замолчали. Они не боялись молчать вместе. Страх молчания, неловкость молчания между людьми появляется только при общении, которое способно затронуть лишь тонкую плёнку поверхности океана, ту зыбь, что появляется при малейшем порыве лёгкого ветерка, поэтому подобную тишину всегда стараются заполнить то пустыми словами, то шутками, то каким-нибудь внешним источником, будь то включённый телевизор или трескотня по радио. Молчание вдвоём обнажает души, которые нередко хочется скрыть, спрятать, не показать. Ловкому молчанию, в отличие от неловкого, порой, стоит учиться. В наш разобщённый век, насыщенный электроникой, когда чаще и чаще личное живое общение сводится к виртуальному, кажущемуся, условному, мы сами незаметно становимся всё более воображаемыми, нереальными, параллельными, непересекающимися, и оправдание тому – насыщенный ритм  жизни и отсутствие свободной минутки.

— Отчего же ты всё-таки не спала?

— Мне не давали покоя мысли о настоящих взаимоотношениях между людьми…

— Ого! Не удивляюсь твоей бессоннице! Я когда-то тоже мучился этим вопросом…– Димка вскочил и подошёл к окну.

— И что же, по-твоему, истинные, подлинные отношения? – спросила Лера. Димка опять, как давеча, выдержал  паузу, словно призадумался ещё раз над прозвучавшим вопросом, лишь затем обернулся:

— Те, что несут в себе, во-первых, искренность и доверие, а если копать дальше, то это те отношения, когда удаётся заглянуть глубже поверхностных образов самих себя и других, когда получается взаимодействовать вне слоя образа «я». Часто такое состояние открывает любовь, пока она не обрастает «историей». Смотри, во всяком общении двоих абстрактно взятых людей присутствуют, как минимум, шестеро: они сами, их собственные образы самих себя, состоящие из пережитого, накопленного опыта, и те образы, которые появляются друг о друге, состоящие из мечты и желания видеть других такими, какими мы хотим.

— Выходит, мы никогда не общаемся?

— Слишком часто от нас ускользает такая возможность…

— Ты пугаешь меня!

— Извини. – Димка прервался на минуту, словно собирался с мыслями. – Подлинные отношения обращаются к нашей сути. Они меняют нас изнутри. Такие отношения не придумать, их можно только переживать, обогащая свой внутренний мир и мир человека, к которому ты обращён. Слово замечательное – «обращение»! Как посвящение и как поворот в сторону Человека. Разве вокруг нас не безудержная страсть к внешнему, к тому, что легко и необременительно?

— Наверное… – Лера вздохнула. Она совсем забыла, что шла на рынок, что не спала целую ночь, лишь слегка забывшись под самое утро. Растворились все планы, которые казались теперь  ничтожными и могли подождать, потому что были придуманы только для заполнения дня, для придания ему смысла.

 — Конечно! – Димка усмехнулся её сомнению. – Внешнее всегда проще, доступнее. Оно, как правило, красиво упаковано, его хочется взять, повертеть в руках, как игрушку инфантильному человеку. Хотя после получается в девяноста девяти случаях из ста как у Жванецкого: «девушка, только не открывай ротик!» Люди давно перестали, отвыкли видеть внутреннее, они постоянно отвлекаются, их клиповое сознание скучает, мечется, ищет новых удовольствий, развлечений, оно не способно сосредотачиваться, смотреть пристально, внимательно, непредвзято, разучилось  наблюдать, постигать, проживать глубину! – Димка не удержался и опять предложил чая. Она согласилась. Вскоре они уже сидели за круглым столом, а чай дымился из чашек. – Сколько я могу наблюдать, степень осознания себя и окружающего мира у современного индивида очень низка. В эпоху невиданного размаха потребления форма приобрела решающее значение. Мусорная индустрия. Сплошь красивые обёртки, – он потряс печеньем, действительно в красиво и аппетитно разрисованной упаковке, – что там внутри? Всё, что угодно, может быть, чудовище!

— Ты хочешь сказать, что не осталось ничего…

— Кроме бизнеса потребления, а теперь ещё и кризиса, вызванного перепотреблением? Да, к сожалению… Смотри, мы теперь потребляем музыку, я слышал это выражение не один раз, потребляем живопись, литературу, мы потребляем людей…

— Но это абсурд!

— Это абсурд для тебя, потому что ты об этом задумываешься! – усмехнулся Димка. – Но большинство тебе ещё скажет, что это новое модное выражение « потреблять искусство», что это нормально!

— Это безумие!

— Это реальность. Заметь, что вся наша культура основана на страсти к приобретению, на идее взаимовыгодного обмена. Мы добрались до кризиса и всё равно отказываемся признать, что живём как паразиты, мы изыскиваем новые и новые искусственные возможности преодоления этого кризиса, но и это находится в рамках того же способа мышления: выжить за счёт другого… через войну, насилие, государственные перевороты…

— Разве кризис не симптом болезни?

— Конечно! Наша цивилизация больна и отказывается в это верить, а выздоровление возможно, прости за громкую фразу, только через сознание, через новую идеологию, мировоззрение, через другое отношение к жизни, к ресурсам, к своему соседу. Эпоха капитализма завершается, она цепляется за свои устои, пытается лечить свою болезнь привычными методами, но это не срабатывает… Мы теперь стоим на такой опасной точке, что можем скатиться к новому средневековью…

— Не знаю, понимаю ли я до конца то, о чём ты говоришь. Только, исходя из этого, как же можно потреблять любовь?

— Любовь… Вы, женщины, только о ней и думаете, в то время как мировая ситуация… ну, хорошо. Речь не идёт о любви, способной давать, творить чудо, сейчас – это редкость, ты знаешь! Речь идёт о заменителе – я бы так назвал этот суррогат, основанный на обладании, чувстве собственности, контроле – который подавляет, душит, вместо того чтобы наполнять существа жизнью.

Она не спорила, а Димка продолжал:

— Знаешь, в идее потребительной любви люди словно продаются друг другу, они, как на рынке, торгуются в поисках необходимого набора привлекательных качеств партнёра, симпатичного и ласкающего самолюбие. Происходит обездушивание. Женщины бегают за толстыми кошельками, готовые продаться, мужчины – за смазливой внешностью модели. Я тут столкнулся с социальными опросами молодых девушек и пришёл в ужас – полное смещение понятий, внутренний мир перевёрнут с ног на голову. Человеческие качества будто потеряли смысл…

— Ты шутишь?

— Шутить надо для того, чтобы совершать серьёзные дела, как сказал наш древний греческий друг Аристотель… но я не шучу сейчас. Вещизм, Лера. Вещизм присутствует и в любви… скорее, во влюблённости, любить мало кому дано… При настоящей любви способны разрушиться и воздвигнуться миры, страны, города! И это – не поэтическое преувеличение! Просто нынче человек – вещь, которую выбирают, которая по карману, на которую ты можешь обменять себя! В этом проблема внешнего, разделённого подхода к жизни и к любви, соответственно…

— Но любовь не выбирают!

— Что за детское выражение! Лера, любовь для большинства – это сделка! Люди влюбляются друг в друга, когда видят, что нашли лучший для себя товар. Купи-продай! Искренность – редкая птица! Время «смешных любовей», если помнишь… Время любви впопыхах… – Димка в очередной раз поразился её женской особенности из всего разговора по-настоящему обратить внимание только на рассуждения о любви.

 

Ей вдруг вспомнился далёкий яркий осенний день, букет золотых кленовых листьев в руке, город Павловск, электричка в сторону Питера. Она увидела свободное место, села, поставив в ноги свой этюдник, закрыла глаза. В ней проснулось удовольствие от окутавшего тепла. Прислушалась к стуку колёс, вспоминая свою прогулку по парку,  раскрашенному чудесной кисточкой богатой фантазии Осени. Она была напоена свежим воздухом и вдохновением миллиардов оттенков, которые наполняли своими отблесками её внутренний мир, преломлялись в нём и вызывали желание со-творения с собою. Сделав несколько акварельных набросков, она возвращалась домой. Простое любопытство заставило её открыть глаза и заскользить взглядом по соседям, но ничего примечательного не происходило вокруг, каждый был занят своими обычными дорожными делами: кто дремал, кто обедал, кто читал, кто разговаривал. Она отвернулась, и тут её внимание привлёк текст книги сидевшего рядом. «А почему они боятся? – прочитала она – Боится только тот, у кого нет согласия с самим собой. Они боятся потому, что никогда не признавали самих себя…» Интересная цитата. Она оторвалась от чтения  и подняла глаза, почувствовав, что на неё смотрят. ««Но там, где дружественные пути сходятся, весь мир на какой-то момент уподобляется дому». Это оттуда же», – услышала она. Так она познакомилась с Димкой.

 

Несмотря на «ретроградный» образ и стиль жизни, Димка вёл свой ЖЖ. Он легко увлекался различными интеллектуальными играми, и одно время ЖЖ полностью поглотил всё его свободное время. Складывалось впечатление, что, наконец, у него появилась возможность выговориться за всю прошлую свою жизнь. Очень быстро освоившись в интернет журнальных просторах, Димка постоянно писал, извергая теории, находя в подтверждение различные изречения. Он обзавёлся множеством читателей, дискутируя на самые злободневные темы. Она тоже входила в круг почитателей его  журнала, с регулярностью просматривала появляющиеся там записи, но не поспевала за полётом  неугомонной мысли, он всегда сильно опережал её. Постепенно она сдалась и читала только то, что могла, перестав расстраиваться по поводу своей мыслительной нерасторопности.

Совсем недавно она пробежала глазами его размышление о «бездушном времени»:

«Никто не существует отдельно, обособленно от своего времени, бессознательно проводя и претворяя его идеи в жизнь. Всё взаимосвязано. Счастлив тот, кто умеет абстрагироваться и различать, кто умеет видеть свою подчинённость и несамостоятельность. Это первый шаг. У такого человека есть возможность смотреть открытыми глазами на то, что происходит в нём и в мире.

Нынче  человечество не может, как раньше, спокойно посапывать в мирке своих маленьких ценностей. Теперь время изменилось, энергия времени стала другой. Просто многие не хотят себе признаваться в назревшем вызове, многим легче считать, что землетрясение – временное явление или обойдёт их жизнь стороной. Я уверен, что большинство людей понимают, как обстоят дела на самом деле, что все отнюдь не глупы или  слепы настолько, что не ведают, что творят, за что держатся, что созидают на своём пути, хотя эгоцентрическое сознание теперь и доходит до своего предела. Дело в том, что многие даже способны с тобой обсуждать подобные проблемы, могут поговорить о пагубности господствующей идеологии общества, о её разрушительном воздействии, но после они вернутся к прежней жизни и будут продолжать поддерживать её по инерции, поскольку повязаны в ней, отождествлены с ней и не видят иного пути, хотя подсознательно чувствуют, что мир в современном состоянии долго уже не сохранится… 

Люди удивительно порой наивны и безответственны…»

   

— Что ты сейчас пишешь? – поинтересовалась она, указывая на открытый ноутбук, отрываясь от чая. Она наверняка отвлекала друга от очередной статьи своими проблемами. Ей стало неудобно.

— Так, разглагольствую на вольные темы, как обычно! – воскликнул он. – Хочешь почитать?

Она сразу согласилась:

«Человек слишком зациклен на удовлетворении своих самых простейших потребностей… Что это? Еда и питьё, жилище, работа. Это лишь ценности, обеспечивающие выживание, или телесные ценности, и всё бы ничего, если бы от большинства не ускользало остальное. Они не оставляют себе времени на остальное, панически боясь его, часто не зная, чем себя занять. Они не оставляют себе времени на осознавание.

Мало того, что современный мир нивелировал человека, превратил его в винтик, он пошёл ещё дальше: он сделал из народов массы. Постепенно, с 18 века стал появляться некий массовый индивид, которым легко управлять. Массовый индивид, финансы и информационный поток. Это главная триада последних столетий, всё более и более изощряющаяся в своей форме».

— Но тогда человек позволяет собой управлять… – произнесла она, дочитав неоконченную статью.

— Позволяет, потому что в большинстве своём он хочет подчиняться, он хочет, чтобы им управляли, чтоб его вели, направляли. Он соглашается быть манкуртом с попкорном в руках. Человек в основе своей ленив, не находишь? Хотя, что парадоксально, заметь: именно лень является двигателем нашего прогресса! Но, в итоге, позволяя собой управлять, человек, таким образом, платит за свои страхи… смотри, вот, например, страх одиночества, основной страх… Бессознательное позволение собой манипулировать, управлять –  один из путей избежать одиночества.

Лера задумалась, словно отстранилась внутренне, отпивая чай, пробуя печенье:

— Кстати, съедобно и не чудовищно!

— Не ожидал, что ты зайдёшь, а то бы припас фирменное из булочной за углом. – Они какое-то время не разговаривали, словно слова разом иссякли, и требовалось время, чтобы резервуар мыслей вновь наполнился.

 

Она морально восстанавливалась, пока общалась с Димкой. Она вышла от него успокоенная, умиротворённая, тихая. Время в компании друга летело слишком быстро, она опоздала на рынок и в нерешительности остановилась, не зная, куда идти. Начинался дождь, она раскрыла зонт, и вскоре он забарабанил по тканевой крыше с усилием, словно желая пробить защитный панцирь. Она заскочила в подворотню и смотрела на тяжёлые капли, бьющие в асфальт, отскакивающие и вновь летящие на землю, рисующие зигзагообразную траекторию, создающие бегущие реки на мостовых. Ливень оказался затяжным, холодным, он не сдавался, и ей пришлось надолго подружиться с каменной аркой. Она невольно перебирала в памяти произошедший разговор, то и дело возвращаясь к теме одиночества, будто олицетворенного в этой арке и в ней, отрезанной от мира стеной проливного дождя, особенно теперь, когда Sophie вскоре уедет.

 

Они встречались теперь довольно редко все втроём, Sophie, Ольга и она. Время обычно не позволяло, не совпадало, не синхронизировалось, но сегодня они сумели собраться у Sophie, и для этого был повод.

— Муж уже уехал, теперь вот я… – Красивая улыбка сияла на губах подруги. Она обвела рукой комнату, где стояли собранные чемоданы, а оставшаяся мебель была накрыта чехлами, предвещающими только долгое пыльное забвение. – Не верится, но, кажется, навсегда…

— Но вы же квартиру не продаёте? – уверенно по-хозяйски спросила Ольга.

— Пока нет, но всё может быть, – пожала плечами Sophie. – Хотя в Николаевске цены на недвижимость неадекватно низкие…

Хозяйка пригласила подруг пройти в просторную комнату, отдающую грустным концом одной из длинных глав её жизни. Лера давно знала, что Sophie скоро уедет, они дружили словно ближе, общались чаще, негласно оставляя Ольгу на периферии, меньше посвящая в свои дела. Муж  Sophie нашёл работу сначала в Москве, затем за границей. Теперь вызывал жену к себе, и Sophie уже около месяца находилась на тонкой грани нового и старого, острого неизвестного и растаявшего прошлого, как и Лера шесть лет тому назад, может быть, даже на  более жёсткой грани, поскольку на столе лежала виза и билет за границу в один конец, определивший дату отъезда, которая стремительно приближалась с каждым днём.

— Ты счастлива наконец? – спросила её Лера, помня всю эпопею неуверенности и сомнений подруги, колебаний, граничащих с мнительностью, во время долгих странствий мужа в поисках работы, которой в Николаевске почти не было.

— Не знаю. – ответила та. – Сначала, как только узнала, что уеду, да, а после… мне совсем не захотелось никуда ехать, я привыкла к здешней жизни, мне будет сильно её не хватать… – Sophie предложила вина, они устроились за небольшим столом, сбросив с него и кресел накидки.

— Кстати, я договорилась с директором в школе, Лера. Она тебя ждёт на собеседование.

— Спасибо, Sophie! – улыбнулась в ответ Лера. – Не представляю, как работать в школе!

— Дорогая, ты не представляла, как заниматься репетиторством, пока я тебе не прислала учеников! – засмеялась подруга. – Справишься и со школой. Завтра в десять, запиши себе. Директриса приятная, думаю, вы найдёте общий язык, она любит французский.

— Спасибо! – Лера записала себе время и адрес. Sophie работала преподавателем французского в общеобразовательной школе, но теперь место освобождалось… Честно говоря,  она оказывалась доброй феей в жизни Леры: начала рекомендовать её в качестве опытного репетитора, привела её в журнал и теперь хотела устроить на своё место учителя.

— Зачем ты навязываешь ей проблемы? Она прекрасно живёт, ни в чём не нуждается! – не унималась Ольга. – Одни нервы и никакой денежной компенсации! Только морока и ответственность!

— Она сама решит, Оля! – Не сдавалась Sophie, которая дорожила своим гордым званием учителя. Они заговорили о школе, затем о трудностях переезда и о разных мелочах, свойственных обычной жизни, пока Ольга не объявила, что вот её судьба точно изменилась, наконец, в лучшую по сравнению с грустной перспективой преподавания в обычной школе сторону.

— Как? Отчего ты молчишь?

Ольга оживилась, переведя внимание на себя. Она, казалось, совсем не замечала собственного оттеснения, или делала вид, или её это совершенно устраивало, не трогало и не обижало. Sophie в шутку называла её «толстокожей». Хотя, скорее всего, она просто немного сочувственно и с жалостью рассматривала излишнюю филантропию своих подруг, расценивая её как пережиток прошедшей социалистической эпохи. Леру она совсем плохо понимала. Зачем подруга работает? Отчего не наслаждается жизнью, находясь за спиной надёжного мужа? А теперь ещё и в школу залезает?

— Я начну работать на новом месте, в газете Марникова «Николаевск today[1]», через полтора месяца, но сначала я уеду в отпуск, отдохну, а потом уже с новыми силами примусь за работу.

— Противная газетёнка! – воскликнула Sophie. – Тебе станет стыдно, что ты с ней сотрудничаешь, Оля!

— Ничуть! – Подруга не унималась и принялась расхваливать прелести своей новой работы, только подруг они не убеждали. – Поздравьте меня лучше!

С Ольгой они познакомились в журнале, куда Лера начала писать статьи по рекомендации всё той же Sophie, но подруга всё время жаловалась на рутину, сокрушалась мизерной зарплате и не переставала искать что-нибудь ещё, «более живое», пока случайно не познакомилась с главным редактором местной новостной газеты, неким господином Марниковым, который и пригласил её перейти работать к нему. В итоге подругам ничего не оставалось, как поздравить Ольгу «с повышением».

Вскоре им наскучило сидеть в пустой квартире, они отправились в торговый центр, затем в кафе. Лера знала, что отъезд Sophie сильно повлияет на её жизнь, словно отрежет огромную часть её воздушного пространства, но судьба всегда  устраивала всё по своему разумению, никого не спросив, ни с кем не посоветовавшись.

    

На следующий день с утра она отправилась на собеседование.

Перед дверью с надписью «Миронова Анна Михайловна. Директор» ей, точно школьнице, вдруг сделалось не по себе, но она как можно более уверенно, не показывая вида, подошла к секретарю и назвала себя. Она не ожидала столь приятного и любезного приёма, не ожидала, что найдёт в лице Мироновой утончённого любителя французской литературы и они проговорят настолько долго, упоённо, даже торжественно, что беседа отложится внутри ярким сильным воспоминанием.

Анна Михайловна в прошлом оказалась учителем истории. Возможно, именно соприкосновение с этой наукой наполнило выражение её лица особой сосредоточенностью и отточенностью формы, той самой, которой время столь часто одаривает скалы, выветривая наносное, оставляя сущностное. Она спокойно, неторопливо ввела Леру в курс дела, посоветовала внимательнее ознакомиться с методиками, которые преподаются в школе.

— Уверена, что Софья Дмитриевна правильно нам вас рекомендовала, и с сентября вы приступите к работе! – сказала она на прощанье.

 

А через несколько дней они с Ольгой проводили Sophie на вокзал… Ей теперь казалось, что она осталась совсем одна.

 

Ещё несколько дней прошли обыденно и мало чем отличались от предыдущих. Она много работала, и работа ловко отвлекала её от самой себя. Встречи, не оставляющие после себя следа, телефонные звонки, отдающие пустотой, Герман, отчего-то казавшийся искусственно слащавым, Ольга, после отъезда Sophie, как шквальный ветер, обрушившаяся на неё со своими вечными рассказами о заморских странствиях, будто ничего другого и не существовало для неё, кроме «а в Париже…», «а в Милане была распродажа»… И она раз за разом убеждалась всё больше: внешний мир не интересовался её внутренним миром. Погружённый в бесконечный калейдоскоп самого себя, он реагировал непониманием на её попытки нащупать другое, не касающееся распродаж и бесконечной заботы о соответствии глянцевой привлекательности. Для людей было важно, хорошо ли она одета, напомажена, умела ли оценить их шутки, польстить их самолюбию! Всё! То, что они с Димкой обсуждали по большей части, было не что иное, как пустой идеализм. Уровень общения на эмоциональной основе, когда произносилось много слов, а подразумевалось очень мало, выходил нормой, но она чувствовала себя опустошённой всякий раз. Он напоминал ей доисторическое время нечленораздельных мычаний, когда интонация имела основную смысловую нагрузку и удовлетворяла наших далёких предков. Часто на ум приходил и фильм «Кин-дза-дза»… Она же продолжала считать, что язык, как способность абстрактно  мыслить, сделал человека человеком, поэтому неудовлетворённость от бессмысленного общения вызывала в ней протест. Она старалась найти эссенцию в любой, даже мимолётной встрече, но с грустью подмечала, что каждый зациклен на своих бытовых проблемах, не стремясь найти глубокие точки соприкосновения, и мир вокруг неё скользил по тонкому блестящему льду, не разглядывая, не уточняя, не творя. Она находила отдохновение лишь в нескольких своих учениках, которые ещё смотрели вокруг широко раскрытыми глазами, не потеряв способность удивляться – а не с неё ли начинается познание, не в ней ли заключается способность сопричастности целому, а не отношение к нему как к чуждому объекту? Она наблюдала за детской чуткостью, многообразной и пытливой, она училась у неё. Таким образом происходило взаимное обучение ученика и её самой. Так же обнаруженное кафе настраивало на позитивный лад, словно было живым существом, с которым она могла общаться.

Она никогда не считала себя выше остальных, и со стороны, наверное, представляла собой самую обычную частицу современного общества, только внутри стремительно росло несоответствие ему, его правилам игры, и отпечаток маргинальной личности прослеживался в ней всё отчётливее. Порой она пугалась возрастающей отчуждённости: она не была ни в обществе, ни в не его, как Димка, ни здесь ни там. Она оказывалась где-то посередине, и эта неопределённость запутывала её, сбивала с толку, мешала.

    

 

Ей казалось, что жизнь наладилась, выстроилась в своих обычных пределах, но через несколько дней бессонница вновь вернулась: она промучилась целую ночь, атакуемая неразрешимым мысленным потоком, пила чай, дышала свежим ночным воздухом на балконе, но ничего не помогало уснуть, только будоражило, а не успокаивало.

Вечерние ученики отменились, поэтому она решила повторить свою попытку сходить на рынок. Она набрала Димку, и тот, к её радости, пригласил прогуляться по городскому саду в свой обеденный перерыв, поскольку погода улыбалась короткой передышкой, антрактом в затяжной дождливой пьесе. Затем он перезвонил, сказал, что отпросился с обеда, поэтому совсем свободен. Она успела переделать кучу домашних дел и, схватив корзинку и составленный список необходимых овощей и фруктов, полетела на встречу.

Главный городской сад, где они назначили встречу, был очень ухоженным и уютным, несмотря на значительность занимаемой им территории. Он беззаботно играл петляющими ровными аллейками, но его особая красота заключалась в том, что Нежинка делилась здесь на два рукава и совершала необыкновенно грациозные пасы своим водным гибким телом, образуя несколько маленьких островов. На одном из них пряталась чудесная беседка. По правде говоря, Николаевск славился многообразием беседок, которые будто соревновались друг с другом изяществом своей деревянной резьбы и формы. Они стояли во всех скверах и в кремнике, но покорительница сердец обосновалась здесь, в саду, на острове, в тени заботливой плакучей серебристой ивы. Наверное поэтому, эта уединённая беседка считалась излюбленным местом встреч городских влюблённых, а также Димки. И когда он говорил про сад, то имел в виду именно эту загадочную ажурную красавицу.

Тучи и сегодня не миновали Николаевск, но они шли быстро, целеустремлённо, норовя пролиться где-то дальше по пути своего следования, нарочито демонстрируя рваную субстанцию, сквозь которую изредка улыбалось солнце. Решив, что возрождённая питерская привычка подручного зонта в эту позднюю весну оказывалась очень кстати, Лера смело поглядывала на грозовые пуховые небесные покрывала и спешила к месту встречи, пробираясь сквозь несложный лабиринт центральных улиц города.

Она вошла в небольшую калитку и со знанием дела выбрала нужную аллейку. Садовники высаживали яркие петуньи и анютины глазки в подготовленные клумбы, навстречу то и дело попадались важно прогуливающиеся мамаши с колясками. Сказочный чистый мир детского смеха и птичьих рулад царил здесь, проникая во все уголочки, даже самые удалённые. К удивлению, ей удалось довольно быстро отвлечься от липкой беспокойной ночи, и она больше не чувствовала себя уставшей. Скоро показался один из протоков Нежинки. Мягкими зелёными пологими коврами спускались склоны к задорному течению, играющему с серыми утками и цветными селезнями, что плавали гордыми стаями недалеко друг от друга, словно не решаясь нарушить условленное меж ними расстояние приличия.

Она обрадовалась, когда заметила, что их беседка пуста: ничто не препятствовало назначенной  встрече, никто не претендовал на скромное романтическое пристанище. Она вошла под круглую крышу, уселась на скамейку, обернулась к воде. Остров был совсем маленьким, и беседка занимала практически всю его площадь, позволяя лишь неширокой тропинке обойти себя со всех сторон да пышной кроне старой ивы дарить нежную тень в жаркий солнечный день. Вода находилась совсем рядом, и воздух сполна был напоён речным сочным ароматом. Она закрыла глаза, природное умиротворение проникло вовнутрь, подхватило её сердце и укачало. Она не заметила, как Морфей подкрался к ней неслышными прозрачными шагами.

Когда Димка вошёл в беседку, то невольно залюбовался её сном. Он осторожно сел рядом, но она почувствовала его присутствие и открыла глаза.

— Извини, я не хотел нарушить твой сон, – улыбнулся он.

— Я опять не спала… – призналась она.

— Тебе стоит выбраться из твоего каменного мешка-заточения.

— Не могу.

Он пожал плечами, наблюдая за чем-то своим, его взгляд показался ей слишком далёким, будто бороздящим космические просторы. С таким размахом немудрено, что её скромное жилище покажется ему «мешком», да ещё и «заточением». Он вскоре отвлёкся от своего созерцания, они разговорились, через некоторое время покинули волшебную беседку и направились гулять. Тогда он спросил, отчего же она не могла уснуть в этот раз.

— Я не могла отделаться от мысли о природе одиночества.

— Ну и задаёшь ты себе загадки на ночь! – усмехнулся Димка. – Что же ты решила?

— Вот ты говоришь, что позволение собой управлять – это один из путей избежать одиночества, каковы же, по-твоему, другие? – ответила вопросом на вопрос Лера, понимая его дружескую издёвку, но не подавая вида, что она её больно кольнула.

— Есть и другие, – опять усмехнулся Димка. – Если первый я обычно называю более обыденно – принадлежность толпе, то далее существует ещё несколько. Например, беспорядочный секс… или вот творчество. Я говорю о настоящем творчестве, когда человеку удаётся достигать единения с миром, с Богом через свою деятельность, и профессия тут совершенно не при чём. Важно, что он творит сам и не является частью огромной машины, где всё запрограммировано и решено за него. Или, ещё как пример, настоящая любовь…

— Постой… – прервала она. – Но разве люди не уверены в своей индивидуальности, разве её не существует?

— Как правило, это заблуждение и хитрая уловка… Человек никогда не бывает сам по себе, он – существо социальное и может быть только в среде себе подобных, взаимодействуя с ними.

Они неспеша шли вдоль речки, вокруг них грустила холодная весна, не уступающая дорогу летнему теплу. Садовники успели справиться со своим разноцветным хозяйством, и готовые геометрически правильные клумбы то здесь, то там качали головками своих ярких питомцев при налетающих порывах ветра, а аромат свежескошенной травы мог опьянить и искушённого путника. Но наши герои были вовлечены в острую беседу и почти не замечали окружающего их очарования, их интеллектуальное напряжение рвалось ввысь, жаждало иной красоты, иной геометрии, и порой справедливо задумываешься о жизненных приоритетах, о космосе перед земной красотой, об интеллекте перед чувством, существуют ли они на самом деле, или это иерархия надуманная.

— Что ты подразумеваешь под социальным существом? А личность?

— Социальное существо – существо, воспитанное в определённой культуре. Божественная возможность плюс биологический импульс, посаженный в определённую почву… Личность – это другое, если мы имеем в виду зрелую личность. Личность, говорил в своё время Бердяев, рождается не от отца с матерью… Современный мир так умело соткан из иллюзии… иллюзии свободы, иллюзии развития индивидуальности, иллюзии любви… Ничто так не стандартизировано в нашей сегодняшней культуре,  как человек! Искомое человеческой душой единство теперь не что иное как единообразие… Посмотри внимательнее: люди выполняют одинаковую работу, одинаково развлекаются, отдыхают, одинаково чувствуют, одинаково думают… одинаково сидят у телевизоров, наконец! Они мнят себя индивидуальностями. Только разве это так? 

Начинал накрапывать дождик. Лера развернула свой зонт с изображением огромных нежных акварельных цветов, передала бразды правления и владения им своему спутнику, взяла друга под руку, а он, меж тем, продолжал, и мелкие капли начали звонко отстукивать ритм их шагов по хрустящей песочной дорожке:

  Происходит обезличивание человека, лишение его настоящей личности, сути… Суть становится лишней в нашем мире. Идеал равенства, преломлённый сознанием  в  идеал одинаковости. Прости, кажется, я заговорил тебя…

— Нет, нет… всё… говори, кажется, это то, что я готова слушать…

— Да… – потянул Димка, на минуту задумался и заговорил вновь. – Самое интересное, что насаждаемые потребности часто лишают человека, не умеющего критично мыслить, понимания вообще. Что ему нужно? Что он должен? Человек чувствует, что он не животное и не может жить одними инстинктами, но он не знает, в чем его настоящие потребности, ибо в современном мире произошло нивелирование роли традиции. Вспомни, раньше люди, если задавались какими-нибудь экзистенциальными вопросами, они в традиции находили ответы, теперь же  нигилистическое отношение к ней отрезало от них источник, эталон, с которым они могли соотносить свои сомнения, и традиция больше не говорит человеку, что он должен делать… Отсюда вырастает тот самый пресловутый экзистенциальный вакуум Франкла…

— Отсюда вырастает экзистенциальный вакуум… – повторила она.

  Тогда стирается смысл… и бытие не видится более наполненным смыслом… Вспомни Ницше или Сартра, который в середине двадцатого века уже открыто говорит так: «Жизнь сама по себе лишена смысла. До того как вы начинаете жить, она ничто. Именно вам следует придать ей смысл, и у неё нет иной ценности, кроме той, которую вы выбираете для неё». Но современный человек опустошён, фактически поставлен с ног на голову в своём миропонимании, он не думает, поскольку мысль не поощряется, и он утрачивает способность видеть смысл… Ибо что придаёт смысл человеческой жизни? Идеалы и цели. Идеал царящего ныне постмодерна – отсутствие идеалов.

В это время тучи не выдержали своей ноши и выдохнули настоящим дождём. Гулять дальше стало невозможно: зонт не спасал от экспансивной водной стихии, закручиваемой ветром лететь то косо, то прямо, то совершенно  непредвиденными траекториями. Димка предложил зайти к нему на чай, поскольку его мансарда оказывалась совсем недалеко. Они припустили бегом, и вскоре располагающая атмосфера Димкиного дома укрыла промокших путников от разбушевавшейся непогоды.

     

«Для нас, живущих в хаосе, в этом бесформенном настоящем, у которого нет содержания, центра и цели…» – Опять вспомнилась ей та же электричка и та же книжка, что и в прошлую их встречу. – «Ваша жизнь и творчество, как путь через все пропасти этого хаоса, означает призыв и стимул к его преодолению». После она подарила Димке свою акварельку с фрагментом павловского Храма Дружбы. Этот фрагмент до сих пор сопровождал друга везде. Он и теперь висел на стенке здесь, в студии, словно память о том, как они встретились, словно память о том, что она когда-то рисовала…

 

— Обо всём этом столько раз уже говорили! Складывается ощущение безысходности, – проговорила Лера. Чайник уже вскипел, Димка со знанием дела отсчитывал секунды для свершения акта правильной заварки белого чая с лепестками розы. Он уже похвастался, что случайно познакомился на рынке с одним заезжим китайцем, который торговал ароматными чаями, и теперь хотел удивить подругу тонким вкусом напитка.

— Но это не означает, что надо теперь молчать или окончательно перестать думать, ибо именно этого от нас и ждут! Если ничего не изменилось, значит недостаточно говорили или не поняли, не оценили опасность. Даже взрывоопасность времени. – Чайный фимиам заструился вверх из небольших пиалок, которые Димка тоже приобрёл у нового знакомого. «Мы с ним проговорили целый час про китайскую философию, – признался между делом хозяин, – он самый настоящий даос по своему мировоззрению, интересующийся русской культурой, кочующий по стране! Николаевск его зацепил, представляешь? Он говорит, что тут в воздухе чудом сохранилась и живёт традиция!»

Они смаковали чай, философствовали, параллельно говоря о странном китайце, как Лера вдруг призналась:

— Вот у меня и ощущение, что жизнь однообразно проходит мимо меня. По большому счёту со мной ничего не происходит. Я стараюсь что-то придумывать, отряхивать с себя пыль, но мне не выйти из серой, скучной рутины…

— Жизненный полёт не обязательно означает, что надо куда-то бежать, ища на свою голову приключений или внешних впечатлений! Это внутреннее качество, которое великолепно смоделирует твою жизнь и наполнит её смыслом. – Димка сегодня был очень доволен их разговором с Лерой, последнее время им никак не удавалось обстоятельно поговорить, его лицо ещё больше заострилось от мыслительного процесса, одухотворённость светилась из всего его существа. В эти минуты Лера не могла не любоваться им: – Вспомни: «…le fond est venu avant la forme…»[2] . Что тебя не устраивает, что бы ты хотела изменить?

— Конкретно – не знаю. Иногда я чувствую, что готова изменить всё, буквально. Но как? Порой мне кажется, что всё хорошо… Пока во мне происходит блуждание в тумане и, как следствие, глухая неудовлетворённость. Я могла бы сделать гораздо больше, чем делаю, жить гораздо интенсивнее и интереснее, чем живу. Я будто перестала по-настоящему радоваться, я делаю всё автоматически, у меня ощущение, что я потерялась, и на смену мне вышел двойник, который боится посмотреть мне настоящей в лицо, как обычно боятся посмотреть правде в глаза! Этот двойник неплохо справляется с ролью, поскольку никто даже не замечает подмены. Он обладает даром успокоения, убеждения, иначе я бы давно не выдержала…

— И что бы ты сделала?

— Я бы сбежала…

— От себя?

— Да, кажется. Глупо, но именно от себя! Я запуталась, Димка, запуталась. Я прекрасно знаю, что от себя не убежишь…

— И всё равно этого очень хочешь?…

— Да!

— У меня создалось впечатление из нашего с тобой разговора, что ты сама для себя ещё не решилась совершить прыжок к самой себе, поэтому нервничаешь, мечешься и ищешь отговорки, задавая самый коварный из существующих вопросов «как?», не понимая, что это вопрос в никуда! Ты желаешь знать наперёд, что тебя ждёт, ты не хочешь принять свой назревший вызов, ищешь метод, систему при помощи «как». Но когда человек готов, он ныряет и плывёт, доверяя себе и жизни; когда нет, он тонет в своих словах, утешаясь ими, или переминаясь с ноги на ногу на берегу, упуская шанс. Он хочет бежать, может, и бессознательно, от своего обрыва, он не понимает, что рано или поздно нырять всё равно придётся. Одно дело, когда он сделает это сам, другое дело, когда его, непонятливого, туда «нырнут» разными неудобными способами, например, при помощи болезни… Любая болезнь – это отказ жить, шествие против течения жизни или отклонение от неё. – Димка помолчал, а потом добавил: – У меня предложение: давай включим медитативную музыку, ты посидишь, попробуешь расслабиться, я не стану тебе мешать… послушаешь ту, от которой тебе хочется бежать, а? Мне это хорошо помогает! – Димка нежно взял Леру за руку, внимательно посмотрел на неё, его взгляд показался ей одновременно твёрдым и мягким. – Только утешать я тебя не буду, не жди. Пусть это делает твой двойник… «Проявляя жалость, мы опустошаемся…», не так ли?

— Утешать… я даже не расстроена, – кисло улыбнулась она, не отнимая руки. – У тебя спокойно…  я  последнее время совсем не могу сосредоточиться дома, даже работаю в кафе, – запнулась она, неожиданно и аккуратно вынула руку, в её глазах что-то промелькнуло. Димка едва заметил это неуловимое движение, волну незнакомого, того что никогда прежде не замечалось в выражении её глаз, как замешательство, похожее на пробуждение. Оно длилось несколько секунд, внутренняя дверца захлопнулась, взгляд вновь стал привычным, заслонённым от всех. «И от меня!» – подумал он и произнёс полувопросительно-полуутвердительно:

— Ты что-то скрываешь, Лера…

— Почти ничего, разве самую малость, в которой сама не уверена… – выдохнула она.

— Значит, не всё потеряно. Тебе просто нужен толчок, чтобы ты опять встретилась с собой. И поддержка, ты почему-то опять мало веришь в себя?…

— Да… такого не было со времён Сергея… помнишь? Димка, ты такой добрый, с тобой так хорошо и, главное, совсем не страшно, – произнесла Лера.

— Всё будет в порядке! Ну вот, обещал не успокаивать, а чем занимаюсь… утешаю. Давай лучше музыку слушать.

Она не успела ответить. Раздался звонок в дверь. От неожиданности они вздрогнули.

— Я никого и не жду, кажется… – произнёс Димка смущённо. – Пойду, открою.

Пришли Димкины друзья-археологи. Шумно поздоровались с Лерой, запросили чая. Лера смотрела на них с восторгом: очень дружные, весёлые, непосредственные, увлечённые, они невольно напоминали ей молодых ещё советских героев, строителей БАМА, покорителей целины. Их было всего четверо, но они распространились по маленькой Димкиной квартирке, заполнили всё пространство, и стало тесно. Лера осторожно вжалась в кресло и особенно не афишировала, кто она. Ей не дали бы покоя, если бы стало известно, что она является супругой Германа Вешнева. Имена Вешнев и Лещинский были на слуху у всех жителей города Николаевска. Лещинский возглавлял археологическую экспедицию, ведущую раскопки на западе, сразу за городской чертой, а Вешнев был одним из главных представителей кампании-инвестора, которая  финансировала и собиралась строить на этом месте огромный машиностроительный завод и новый микрорайон для семей будущих рабочих завода. Существование доисторического города шесть лет назад взбудоражило общественность, застройщики вынуждены были пригласить археологов, поскольку открытое  городище при выкапывании котлована невозможно было скрыть. Началась полоса пререканий, сопровождаемых раскопками, судов и нового проектирования, только компания- инвестор, вложившая достаточно средств в проект и в начало первого этапа строительных работ, не хотела вносить никаких изменений. Шум докатился и до столицы, приезжали комиссии, разбирались, но реально всё оставалось по-прежнему. Лера часто слышала от мужа гневные нападки на археологов, в частности на «заносчивого и самоуверенного» Лещинского, что, мол, цепляются за разную рухлядь, никому не нужную, а у него в руках будущее, технологии и процветание края. Так же часто обратную сторону медали красочно расписывал Димка, рассказывая об уникальном городище, чуть ли не новом Аркаиме, об энтузиазме и трудностях археологической науки в наши дни. У Димки получалось убедительнее, хотя Лера старалась сохранять нейтралитет.

Она задержалась совсем ненадолго, всё же чувствуя себя не в своей тарелке. Вскоре попрощалась и заторопилась к выходу. Димка сказал ей на прощанье:

— Наш разговор не окончен! И музыка…, мы так и не послушали, надо ещё собраться.

— Как-нибудь продолжим! Я позвоню, – улыбнулась она, махая ему рукой.

— Лерка, ты всё равно многое не договариваешь, я вижу!

— Потом…  я суеверная! Нас же прервали, значит, не надо всех откровенностей сейчас, да?

Димка покачал головой:

— Берегись, но если что, то сразу звони!

Она махнула в последний раз и побежала вниз по лестнице. «Вот если бы вверх по лестнице, ведущей именно вверх, бежала ты! – пожелал он ей вослед. – И как же легко ошибиться!». Он понимал, что она несчастна, он видел это по её скитающемуся взгляду. Как же взаимосвязано существование здесь на земле двух начал, мужского и женского, но как же теперь всё перемешалось, сместились ориентиры… Если бы Герман способен был сделать её счастливой, она бы сделала счастливой его, и наоборот. За счёт чего держатся эти несогласованные пары, зачем?

 

Она выбежала на улицу. Дождь кончился. Облака то и дело расступались, и кое-где просвечивала желанная синева вечно чистого глубокого неба. Конечно, она не всё рассказала Димке. Упомянутый двойник был не совсем двойник, а она сама, вернее, та её часть, которая чувствовала себя здесь, в сложившихся условиях, на своём месте. Внутренне она обрадовалась возможности прерваться, можно было сказать, что археологи пришли вовремя. Стоит признаться, не все разговоры с другом давались ей легко. Порой он говорил нелицеприятные вещи, и она долго с ними спорила, чаще про себя и некоторое время спустя, но почти всегда затем соглашалась. Димка никогда не говорил слов, чтобы специально ранить или обидеть. Лера знала, что он всегда желал ей добра, и дело было не в том, что она считала себя особенной в его глазах, скорее, он был для неё особенным.

Её путь всё также лежал на рынок, от Димкиного дома до него было совсем недалеко, пару кварталов, если свернуть направо и идти через дворы напрямик. Перед вами вскоре представала небольшая площадь и старый рынок: покосившиеся лотки, ряды с овощами, фруктами в одной стороне, а с вещами – в другой. Она знала одно удивительное место на этом рынке, где дома будто расступались, и через ограду можно было видеть Нежинку, омывающую возвышающийся кремник. Создавалось впечатление, что, попадая в эту точку-расщелину, случайный зритель невольно подсматривал, как в замочную скважину, за жизнью небожителей, а они о том и не подозревали совсем. Несмотря на будний день, рынок показался ей маленьким муравейником, будто весь город пришёл что-то покупать-продавать. Она осеклась. Димкина аллегория вышла на передний план и напомнила о недавнем ночном бдении. Усталость вновь закружилась и уселась ей на плечи тяжёлой мрачной шалью, от которой вместо тепла появилось скользкое чувство озноба. «Отчего же ты не спала?» – спрашивал её давеча Димка. «Отчего же я не спала?» – спросила она себя теперь.

 

Если жизнь течёт ровно и гладко, нам не хватает водоворота, если на наш путь обрушился тайфун, мы вспоминаем с ностальгией времена затишья. Возможно ли угодить человеческой природе? Кому это удаётся? Разве только мудрецам… Порой Лере казалось, что она испытала уже всё, что полагается среднестатистическому человеку на этой земле. К избранным она себя не относила, поэтому оставалось принять то, что есть, и благодарить судьбу за возможность ходить и дышать, поскольку многим и в этом было отказано. Она располагала всем, чтобы быть по-человечески счастливой, имея мужа, достаток, квартиру, поскольку многим и в этом было отказано. Хотя Герман не принадлежал к числу тех мужчин, которые будили её воображение, с ним было спокойно, надёжно и правильно. Для таких, как она, раненных в этой жизни, Герман во всех отношениях подходил идеально. Раненых! Неправильно, наверное, она объяснила тебе, дорогой читатель! Хотя… с поля битвы выносят именно раненых, и теперь открыто можно сказать, что Герман спас её и уже только за это она была ему признательна! Признательна всей своей душой! Он ей помог, с ним она начала возрождаться, медленно, оступаясь, шаг за шагом.

Она совсем недавно смогла, наконец, подружиться со своим прошлым, которое давило и уничтожало изнутри, мучило и болело. Чуть больше шести лет прошло с момента, когда перед ней развернулась и жадно зевнула бездна, из которой зияла опасность невозвращения. Все эти шесть лет она старалась жить и прощать. Прошлое напоминало наваждение, заставляющее вертеться, как по замкнутому кругу, её мысли и чувства. Все прошедшие годы напоминали внутреннюю ловушку, воронку, вытягивающую её силу, как будто упрямый якорь, зацепившийся за подводную скалу, не пускал её рвущийся корабль в свободное плавание. Совсем недавно она поняла, что этой воронкой была она сама. Она сама не отпускала, она сама удерживала, ибо просто боялась. Страх одиночества? Сегодня она про него уже слышала. Ей слишком долгое время казалось, что жизнь ставит перед ней задачи, которые были ей не по силам. Когда-то Димка сказал, ещё, кажется, в Петербурге: «Жизнь постоянно подталкивает нас к принятию именно тех решений, к которым мы как раз не готовы. Перед нами возникают те истины, которые нам сложно принять. Мы словно дети, и требуется время, чтобы вырасти, настолько измениться, чтобы сознание смогло вместить, осознать воспринятое. В этом процесс нашего взросления: в изменении степени понимания, видения, осознавания. Когда ученик готов, приходит учитель, когда человек готов любить, приходит его настоящая любовь… Причём любовь – одна из важнейших составляющих жизни…»

Итак, она уже рассказывала нам с вами, читатель, что чётко поделила жизнь на три этапа, три части, главным разделителем которых оказывался Сергей, фигура для неё важная и непозабытая до конца до сих пор. Сергей, тот, которого она полюбила много лет назад. История с глубоко ранящим, унижающим содержанием. Красивое начало, убедительно жестокий конец для раскрытой настежь души. В ослеплении трудно смотреть фактам в глаза. Она боготворила Сергея, она была ему предана самозабвенно, словно околдована им. Стремительный разрыв сломал её, лишил опоры в жизни, смысла. Погасло само желание жить. Они расстались резко, очень болезненно и некрасиво. Её мир разбился и разлетелся на тысячи осколков, поскольку всеми возможными нитями он невидимо был связан с ним, их переплетение иногда казалось ей роковым; интересы, знакомые, различные места, где они бывали – всё говорило, а вернее, кричало о «них». Она долго не могла посмотреть в лицо реальности, туда, где она осталась одна, надеясь на чудо: её наивность не знала предела, она продолжала верить, что он ошибся, что он вернётся…

Она помнила, как могла оправдать любой его поступок, даже унизительный для неё, она постоянно считала, что это она ведёт себя неправильно, что стоит ей лишний раз улыбнуться или сделать вид, что она что-то не заметила, то всё будет хорошо… Она  не осознавала своей жертвенности, не осознавала, что живёт в аду, ослеплённая и беспомощная, зависящая от его слов, взглядов, одобрений. Она подозревала, догадывалась, что жизнь и любовь бывают иными, но  нить, связывающая её с Сергеем, оказывалась прочнее. Разрыв с его стороны был для неё ударом. Где-то через полгода она познакомилась с Германом, потерянная, уничтоженная, нуждающаяся в тепле и ласке, как в воздухе, чтобы зализать свои кровоточащие раны. Она не осуждала себя за связь с Германом, она попросту бы умерла тогда.

 

Мрачная  шаль растворилась на её плечах, освобождая дыхание. В прошедшую ночь она поняла, что свободна. Сергей был далёким прошлым. Герман  – настоящим. Встречи в кафе – иллюзией и совпадением, которое искало её скучающее воображение. Мечта! Что за басни она слагает себе. У неё есть дом. У неё есть долг. У неё есть все составляющие для нормальной жизни. Не будем ворошить колоду.

Она посмотрела на часы. Пора было домой. Ника ждала прогулки, тяжёлая корзинка жаждала разгрузиться на уютной кухне и превратиться в ароматный обед. Она не заметила, как прошла мимо своего кафе, и, не обернувшись, мысленно помахала ему рукой, продолжая путь. Прочь глупые мысли, она уже давно вышла из того возраста! Как ей вообще подобное могло прийти в голову? Она отчётливо понимала, что дорожит тем, что имеет, и рисковать ничем не намерена, даже абстрактно, в особенности ради эфемерных фантазий!

 

— Димка, привет ещё раз! – Она набрала мобильный друга, успев погулять с Никой, почти приготовив обед. Вот-вот должен был прийти Герман, к тому же он звонил, предупредил, что едет. Совсем заработался. Выходные – не выходные. – Гости ушли? Не мешаю?

— Привет, Лера! Да, гости только ушли. – Голос в трубке оставался всё таким же радостным, как и при их встрече.

— Мы говорили в прошлый раз о любви …

— Да, да, – он отчего-то не слушал её, – а я не успел тебе сказать ещё кое-что об одиночестве, о том, как с ним быть… Всё, что мы перечислили, за исключением любви, конечно, по сути есть бегство от него, признание его силы и власти над нами, своеобразная демонстрация страха перед ним, отступление. Но есть путь, который самый сложный и самый глубокий из существующих…

— Какой же?

— Надо идти ему навстречу и смотреть в его глаза, надо наблюдать его, наблюдать, как оно втекает в тебя, заставляет содрогаться, вертеться твою мысль, как оно сводит судорогой тело, надо его пройти насквозь, и тогда оно перестанет быть кошмаром, оно просто будет, но уже без разрушительного воздействия; закончится страх, паника, отчаяние… – В эту минуту Ника залаяла. Хлопнула входная дверь, вошёл Герман.

— Димка, извини, спасибо тебе, Гера вернулся, я перезвоню, пока-пока!

— Пока-пока! – едва успел произнести он, прежде чем она повесила трубку.



[1]   Сегодня (пер. с англ.).

[2]   «Глубина всегда идёт прежде формы (внешнего)»… (фр.)

 

Оставить комментарий