10 минут любимой классики…

— Заметил ли ты, — начал вдруг Берсенев, помогая своей речи движениями рук, — какое  странное чувство  возбуждает в нас природа? Всё в ней так полно, так ясно, я хочу сказать, так удовлетворено собою, что и мы это понимаем и любуемся этим, и в то же время она, по крайней мере во мне, всегда возбуждает какое-то беспокойство, какую-то тревогу, даже грусть. Что это значит? Сильнее ли сознаём мы перед нею, перед её лицом, всю нашу неполноту, нашу неясность, или же нам мало того удовлетворения, каким она довольствуется, а другого, то есть я хочу сказать, того, чего нам нужно, у неё нет?

— Гм, — возразил Шубин, — я тебе скажу, Андрей Петрович, отчего всё это происходит. Ты описал ощущения одинокого человека, который не живёт, а только смотрит да млеет. Чего смотреть? Живи сам и будешь молодцом. Сколько ты ни стучись природе в дверь, не отзовётся она понятным словом, потому что она немая. Будет звучать и ныть, как струна, а песни от неё не жди. Живая душа – та отзовётся, и по преимуществу женская душа. А потому, друг мой, советую тебе запастись подругой сердца, и все твои тоскливые ощущения тотчас исчезнут. Вот что нам «нужно», как ты говоришь. Ведь эта тревога, эта грусть, ведь это просто своего рода голод. Дай желудку настоящую пищу, и всё тотчас придёт в порядок. Займи своё месть в пространстве, будь телом, братец ты мой. Да и что такое, к чему природа? Ты послушай сам: любовь… какое сильное, горячее слово! Природа… какое холодное, школьное выражение! …

— Зачем насмешка,… зачем глумление? Да, ты прав: любовь – великое слово, великое чувство… Но о какой любви говоришь ты?…

— О какой любви? О какой угодно, лишь бы она была налицо. Признаюсь тебе, по-моему, вовсе нет разных родов любви. Коли ты полюбил…

 — От всей души, — подхватил Берсенев.

 — Ну да, это само собой разумеется, душа не яблоко: её не разделишь. Коли ты полюбил, ты и прав. А я не думал глумиться. У меня на сердце теперь такая нежность, так оно смягчено… Я хотел только объяснить, почему природа, по-твоему, так на нас действует. Потому что она будит в нас потребность любви и не в силах удовлетворить её. Она нас тихо гонит в другие, живые объятия, а мы её не понимаем и чего-то ждём от неё самой. Ах, Андрей, Андрей, прекрасно это солнце, это небо, всё, всё вокруг прекрасно, а ты грустишь; но если бы в это мгновение ты держал в своей руке руку женщины, если бы эта рука и вся эта женщина были твоими, если бы ты даже глядел её глазами, чувствовал не своим, одиноким, а её чувством, — не грусть, Андрей, не тревогу возбуждала бы в тебе природа, и не стал бы ты замечать её красоты; она бы сама радовалась и пела, она бы вторила твоему гимну, потому что ты в неё, в немую, вложил бы тогда язык!

Шубин вскочил на ноги и прошёлся раза два взад и вперёд, а Берсенев наклонил голову, и лицо его покрылось слабой краской.

— Я не совсем согласен с тобою, — начал он, — не всегда природа намекает нам на… любовь. ( Он не сразу произнёс это слово.) Она так же грозит нам; она напоминает о страшных… да, о недоступных тайнах. Не она ли должна поглотить нас, не беспрестанно ли она поглощает нас? В ней жизнь и смерть; и смерть в ней так же громко говорит, как и жизнь.

— И в любви жизнь и смерть, — перебил Шубин…

 

И.С. Тургенев «Накануне».